Заказ работы

Заказать
Каталог тем

Самые новые

Значок файла Определение показателя адиабаты воздуха методом Клемана-Дезорма: Метод, указ. / Сост.: Е.А. Будовских, В.А. Петрунин, Н.Н. Назарова, В.Е. Громов: СибГИУ.- Новокузнецк, 2001.- 13 (4)
(Методические материалы)

Значок файла ОПРЕДЕЛЕНИЕ ОТНОШЕНИЯ ТЕПЛОЁМКОСТИ ГАЗА ПРИ ПОСТОЯННОМ ДАВЛЕНИИ К ТЕПЛОЁМКОСТИ ГАЗА ПРИ ПОСТОЯННОМ ОБЪЁМЕ (3)
(Методические материалы)

Значок файла Лабораторная работа 8. ОПРЕДЕЛЕНИЕ ДИСПЕРСИИ ПРИЗМЫ И ДИСПЕРСИИ ПОКАЗАТЕЛЯ ПРЕЛОМЛЕНИЯ СТЕКЛА (5)
(Методические материалы)

Значок файла ОПРЕДЕЛЕНИЕ УГЛА ПОГАСАНИЯ В КРИСТАЛЛЕ С ПО-МОЩЬЮ ПОЛЯРИЗАЦИОННОГО МИКРОСКОПА Лабораторный практикум по курсу "Общая физика" (4)
(Методические материалы)

Значок файла Лабораторная работа 7. ПОЛЯРИЗАЦИЯ СВЕТА. ПРОВЕРКА ЗАКОНА МАЛЮСА (6)
(Методические материалы)

Значок файла Лабораторная работа № 7. ИЗУЧЕНИЕ ВРАЩЕНИЯ ПЛОЩАДИ ПОЛЯРИЗАЦИИ С ПОМОЩЬЮ САХАРИМЕТРА (5)
(Методические материалы)

Значок файла Лабораторная работа 6. ДИФРАКЦИЯ ЛАЗЕРНОГО СВЕТА НА ЩЕЛИ (6)
(Методические материалы)

Каталог бесплатных ресурсов

ОТ РЕАКЦИИ К ЖИВОМУ ДВИЖЕНИЮ: Н. А. БЕРНШТЕЙН В ПСИХОЛОГИЧЕСКОМ ИНСТИТУТЕ ДВАДЦАТЫХ ГОДОВ

Статья, в основе которой ранее не публиковавшиеся архивные материалы, посвящена событиям, происходившим в 1917—1930 гг. в Московском Психологическом институте и вокруг него; в ней рассказывается также о раннем периоде научной деятельности Н.А. Бернштейна, работавшего в Институте в 20-е гг.

 

ОТ ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО ИНСТИТУТА К ИНСТИТУТУ ПСИХОЛОГИИ

 

1917 год, представляющийся нам датой разрыва в истории, для Психологического института не был таковым. Под руководством своего основателя Г.И. Челпанова институт пережил голодные и холодные (в здании не топили)

 

17

 

1918 и 1919 гг., сохраняя научную жизнь [40; Оп. 9. Ед. хран. 241. Л. 101]. В 1917—1918 гг. вышли три выпуска «Психологического   обозрения».   В 1918—1919 гг. Наркомпрос отпустил деньги на оборудование мастерской по психометрии [38; Oп. 1. Ед. хран. 48. Л. 187]. В 1920 г. открылся отдел прикладной психологии и психологии труда [38; Oп. 19. Ед. хран. 114. Л. 43—44]. Сам Г.И. Челпанов закончил в чертежах «универсальный психологический прибор», на постройку модели которого в 1923 г. пытался достать деньги [40; Oп. 9. Ед. хран. 241. Л. 52].

Перемены в институт пришли в конце 1921 г.— со стороны Московского университета, с которым институт, образованный из Психологического семинария при кафедре философии, был связан «по происхождению». Сразу после революции университет был взбудоражен      реформой     высшего образования: одним из первых декретов Совнаркома были отменены вступительные экзамены в вузы — для поступления не требовалось даже свидетельства об окончании школы [18; 168]. Профессура, которая не могла не возражать, была объявлена «чуждым народу элементом» [18; 174]. Кампания по ее отстранению от управления университетами началась с создания альтернативных «народных советов» вузов, а в состав коллегии преподавателей были введены «представители народа» — чаще всего это были студенты. «Главным орудием реформирования высшей школы», по выражению заместителя наркома просвещения М.Н. Покровского, должны  были стать рабочие факультеты, посылавшие своих представителей в органы управления вузами; в первый же год их создания (1920) на рабфак Московского университета было зачислено больше студентов, чем на все другие факультеты, вместе взятые [18; 192, 195].

Для   того    чтобы    облегчить «марксистское руководство», гуманитарные факультеты были объединены в Факультет общественных наук (ФОН), а существовавшие при них исследовательские институты — в Ассоциацию, которая решала все научные, учебные и кадровые вопросы. Одним из первых Ассоциация приняла решение о том, что ряд предметов, в том числе социологию, сравнительную этнологию, философию и новую историю, могут преподавать только марксисты [40; Oп. 1. Ед. хран. 1. Л. 8]. Условием поступления    в    институты    молодых сотрудников   стала   сдача   ими марксистского минимума [40; Oп. 1. Ед. хран. 1. Л. 24]. Ассоциация могла принимать или увольнять сотрудников и аспирантов исходя из идеологических соображений. Ею распределялись также кредиты институтам. 18 ноября 1921 г. в нее был включен и Психологический институт [40; Oп. 1. Ед. хран. 1. Л. 4]. К 1922 г. состав института поредел: кроме Г.И. Челпанова, старейшим по возрасту сотрудником был психиатр и психолог А.Н. Бернштейн, следующему поколению принадлежали К.Н. Корнилов — первый ассистент и непосредственный помощник директора — и В.К. Хорошко, преподаватель кафедры нервных и душевных болезней. Еще на десять лет моложе были Б.Н. Северный и В.М. Экземплярский, преподаватели  кафедры философии, П.П. Соколов, профессор той же кафедры и Н.Н. Коте, преподаватель кафедры зоологии. Для подготовки к профессорскому   званию      аспирантуре) были оставлены С.В. Кравков, Е.А. Мальцева, П.А. Рудик, А.А. Смирнов и П.А. Шеварев. Научными сотрудниками 2-го разряда (примерно соответствует младшему научному сотруднику) числились Н.А. Бернштейн — сын А.Н. Бернштейна, только начавший научную карьеру, Н.Ф. Добрынин, П.М. Зиновьев, Г.В. Мурашов и Б.В. Холчев [40; Oп. 1. Ед. хран. 2. Л. 113]. Все же почти половина мест оставались вакантными (13 из 32, согласно штатному расписанию 1921 г.). Вскоре умер А.Н. Бернштейн. Г.И. Челпанов стал предпринимать усилия по пополнению института: в марте действительными членами были избраны

 

18

 

психиатр Ю.В. Каннабих и физик и физиолог П.П. Лазарев (еще трем кандидатам в члены института — А.П. Нечаеву, А.В. Леонтовичу и А.П. Казанскому — главный ученый совет отказал) [40; Oп. 1. Ед. хран. 1. Л. 9]. Для подготовки психологов, которые могли бы стать сотрудниками, в мае 1922 г. Г.И. Челпанов предложил организовать научно-исследовательские курсы [40; Oп. 1 Ед. хран. 2. Л. 26]. Но к лету стало ясно, что он, которому удалось сохранить институт, не сможет остаться директором: представитель старой университетской профессуры и академической науки, философ, известный своей критикой материализма, смотрелся явно чуждой фигурой на «покрасневшем» фоне.

Свидетельство самого Г.И. Челпанова о том, как началась история с его увольнением, нашлось в его письмах Л. Д. Троцкому, написанных уже после отставки. Автор письма рассказывает, что в 1922 г. К.Н. Корнилов начал публично заявлять о том, что книга Г.И. Челпанова «Мозг и душа» имеет «историческое» значение и что она, «будучи посвящена критике марксизма, оказала сильнейшее противодействие распространению марксизма в России». Г.И. Челпанов выслал Л.Д. Троцкому вместе с письмом свою книгу с просьбой «самому убедиться в ложности этого обвинения, которое имело впоследствии роковое значение для судьбы психологии в России» [40; Oп. 9. Ед. хран. 241. Л. 93 - 96].

В 1922 г. К.Н. Корнилову исполнилось 43 года. Он только что издал книгу с программным названием «Реактология», подготовленную в те годы, когда, по его собственному признанию, «Философию марксизма знал еще слабо» (цит по: [30; 10]). Возможно, что, познакомившись   затем   ближе   с марксизмом, он нашел в нем аллюзии со   своей   личной   философией, например, монизм, или идею целостного изучения человека. Возможно также, что в начале 20-х гг. он увидел возможность     через     марксизм пропагандировать собственную теорию.

Как и П.П. Блонский, он «стал быстро эволюционировать в сторону большевиков, которые возглавляли начинающуюся социальную революцию» (слова П.П. Блонского о себе в книге «Мои воспоминания» [5; 148]). Время, когда эта эволюция К.Н. Корнилова, П.П. Блонского и некоторых других психологов    закончилась,    и    стало переломным для института.

О ситуации, сложившейся вокруг института в конце 1922 — начале 1923 гг., мы узнаем из статьи «Судьбы психологии в России (Письмо из Москвы)», опубликованной в берлинской газете русских эмигрантов «Дни». Автор, не поставивший своего имени, по-видимому, один из учеников Г.И. Челпанова, пишет о том, что в период, когда положение последнего уже было непрочным, а институт обвинялся в том, что он «не отзывается на новые веяния в психологической науке», директор решил выступить в публичной дискуссии и защитить институт и себя. Его тезис: психология — эмпирическая дисциплина, и привнесение в нее всяких посторонних принципов — как спиритуализма, так и материализма — вредит чистоте исследования. По поводу упоминания о спиритизме заметим, что на рубеже веков психологии  пришлось  конкурировать с sciences psychiques (в 1911 г. в Париже открылся институт с таким названием), т. е. претендующими на научность исследованиями паранор-мальных феноменов. Психологи в основном возражали против научного статуса таких исследований, считая, что граница научности определяется возможностью воспроизводить феномены в контролируемом эксперименте. К началу 20-х гг. мода на спиритизм начала проходить, и психологам стало казаться, что их дисциплина отстояла свой научный статус. Поэтому нападки «новых материалистов» были для них неожиданны и неприемлемы: ведь последние предлагали физиологические по существу модели — теорию условных рефлексов И.П. Павлова или рефлексологию В.М. Бехтерева. К.Н.

 

19

 

Корнилов, ранее согласный с этими соображениями, очевидными для всех представителей    экспериментальной психологии, в 1921 г., по-видимому, был уже вне этой логики. Придя на доклад, он объявил, что Г.И. Челпанов «сменил вехи» своей субъективной науки, решив свести ее к эмпирической психологии, а между тем «для плодотворного развития этой науки необходим материалистический и марксистский подход» [40; Oп. 9. Ед. храп. 241. Л. 8].

Более известно другое выступление К.Н. Корнилова с тем же пафосом — доклад на Первом Всероссийском съезде по  психоневрологии  на тему «Современная психология и марксизм», сделанный 14 января 1923 г. За ходом съезда следила центральная пресса, и автореферат доклада был опубликован на следующий день в «Известиях» [16]. Теперь уже Г.И. Челпанов возражает ему — все более вынуждаемый делать это в письменной форме, выпуская, в том числе на свои средства, ряд брошюр   ([32],   [33]  и  др.).  В марксистских   призывах   К.Н. Корнилова он видит угрозу самостоятельному существованию психологии, сведения ее к «материалистической» физиологии (вспомним слова Л.С. Выготского о том, что гораздо легче быть материалистом в физиологии, чем   в   психологии   [9]).   Его контраргументы: философия К. Маркса признает реальность сознания, непротяженность психического, его непосредственную познаваемость в самонаблюдении.   Отрицая   все   это, реактология и рефлексология приходят в противоречие с марксизмом, остаются в пределах механистического материализма (содержательные моменты этой дискуссии подробно изложены в [6]). «Марксистская психология» как таковая возможна, по Г.И. Челпанову, как психология социальная, или как этнология [34] (в 1924 г. он даже обращается в Главнауку с проектом Института социальной психологии). Конечно, Г.И. Челпанов, будучи профессиональным    преподавателем философии, автором книг по философии материализма ([35], в том числе библиографического указателя по материализму [36]), мог выступать на эти темы гораздо аргументированное своего оппонента, который несколько лет назад «философию марксизма знал еще слабо». Но К.Н. Корнилов заведомо выигрывал в борьбе с представителем старой профессуры, объявленной «чуждым народу элементом». Дело, по-видимому, было только в тактике — как произвести смену директора и назначить К.Н. Корнилова, обещавшего до неузнаваемости преобразить психологию и институт.

В декабре 1922 г. постановлением Ассоциации исследовательских институтов при ФОНе 1-го МГУ Психологический институт был закрыт, его сотрудники распущены. В том же постановлении объявлялось об организации на базе бывшего института психологической секции Института научной философии. В коллегию этого института, состоявшую из заведующих секциями, тогда же вошел К.Н. Корнилов [40; Oп. 1. Ед. хран. 1. Л. 12]. Г.И. Челпанов, тяжко оскорбленный отстранением от дела всей жизни (в 1923 г. его приютил Г.Г. Шпет — его ученик еще с киевских времен, а теперь —  вице-президент  Государственной Академии   Художественных   наук, предложив ему пост заведующего отделом психологии), из научной дискуссии переходит в область политической борьбы. Пользуясь всепроникающей и заразительной «марксистской» риторикой, он пишет докладную записку заведующему Главнаукой (отдел Наркомпроса), обвиняя К.Н. Корнилова и его единомышленников А.Б. Залкинда и П.П. Блонского в «не-марксичности», «очень серьезном ошибочном толковании идеологии марксизма в применении к разработке вопросов научной психологии». Отсюда — вполне в духе его гонителей — он делает вывод о том, что они не могут быть лидерами российской психологии [40; Oп. 9. Ед. хран. 241. Л. 9]. Он хочет во что бы то ни стало дать им понять,

 

20

 

что, посеев ветер, они пожнут бурю.

Где доброжелательный и кооперативный стиль отношений, свойственный дореволюционной профессуре? Незадолго до этих событий, в 1914 г., И.П. Павлов приветствует открытие Психологического института, а сам Г.И. Челпанов в 1918 г. дает благожелательный отзыв на проект организуемого В.М Бехтеревым «рефлексологического» Института мозга [21; 112]. Теперь же, пытаясь защититься, Г.И. Челпанов так же легко, как до него К.Н. Корнилов, начинает использовать   идеологические   аргументы. Правила политической игры вынуждают его признать, что единственно верная методология — это марксизм. Он вновь обращается в письме к Л.Д. Троцкому с просьбой о «пересмотре вопроса о марксизме в психологии», о проведении еще одной дискуссии и публикации ее стенограмм [40; Oп. 9. Ед. хран. 241. Л. 93 - 96]. Но Л.Д. Троцкий, опала которого уже началась, мало чем мог помочь.

Последняя надежда Г.И. Челпанова — международное научное сообщество. Прочтя  в   «American  Journal   of Psychology» заметку Э. Титченера, в которой тот интересуется судьбой Психологического   института,  он   испрашивает у Главнауки разрешение послать ответ. Чиновник, цензуровавший письмо, вычеркнул из него один абзац:

«В 1923 году, по случаю совершенного переустройства государственного строя в России, науки, и в том числе   психология,   были   преобразованы, согласно принципам философии марксизма. Правительство признало, что материализму Маркса соответствует только объективная психология (рефлексология Бехтерева, учение об условных рефлексах Павлова, бихевиоризм Уотсона). Вследствие этого прежний персонал Института, состоящий   из   психологов-интроспекционистов, вместе с сотрудниками, уступил свое место психологам-объективистам» [40; Oп. 9. Ед. хран. 241. Л. 101].

Но Психологический институт для Г.И. Челпанова был потерян окончательно. Что касается докладной записки Г.И. Челпанова в Главнауку, отвечать на нее К.Н. Корнилову было просто: если его обвиняют в том, что он не разобрался в марксизме, то Г.И. Челпанов — вообще не марксист: «Челпанов слишком долго учил нас метафизике, чтобы претендовать еще и на то, чтобы учить нас марксизму». Что касается обвинений Г.И. Челпанова в адрес реактологии  как «рефлексологической» теории, выбрасывающей психологию, то К.Н. Корнилов вспоминает о случае на 1-м съезде по психоневрологии, где ему якобы было указано «блокироваться с рефлексологами для того, чтобы сломить субъективную психологию» [40; Oп. 9. Ед. хран. 241. Л. 2 - 6].

Придя к руководству, К.Н. Корнилов оборонялся по-военному. В 1923— 1924 гг. к нему обращались ушедшие вместе с Г.И. Челпановым сотрудники с просьбой разрешить им продолжить экспериментальные работы на уникальном оборудовании института (сохранилось писмо в Ассоциацию научно-исследовательских институтов ФОНа 1-го МГУ, подписанное В.М. Экземплярским, С. В. Кравковым и П.А. Рудиком [40; Oп. 9. Ед. хран. 241. Л. 114—115]). К.Н. Корнилов в ответ заявил, что «вступление в Институт организованной группы, стоящей на платформе, принципиально противоречащей основному направлению института, совершенно немыслимо» [40; Oп. 9. Ед. хран. 241. Л. 111]. Лишь в 1925 г. были приняты трое из прежних сотрудников: Н.А. Бернштейн, фактически не успевший поработать при Г.И. Челпанове, П.А. Рудик и Н.Ф. Добрынин [40; Oп. 1. Ед. хран. 26. Л. I].

Как существовал бывший институт, потерявший самостоятельность, а с ней — и кредиты 1-го МГУ" (смета же Института научной философии была утверждена еще до включения в него новой секции)? К.Н. Корнилову все-таки удалось взять сотрудников: членами секции в феврале 1924 г. были сам К.Н. Корнилов, М.А. Рейснер — социолог-марксист, П.П. Блонский

 

21

 

и приехавший из Одессы зоопсихолог В.К. Боровский, научными сотрудниками 1-го разряда — А.Р. Лурия, приглашенный из Казани в декабре 1923 г. и сразу назначенный ученым секретарем [40; Oп. 1. Ед. хран. 26. Л. 1], психотехники И.Н. Шпильрейн и С.Г. Геллерштейн, В.Е. Смирнов и психоаналитик Сабина Шпильрейн [39; Oп. 2. Ед. хран. 263. Л. 1—5]. Были взяты 10 научных сотрудников 2-го разряда.

После 2-го Всероссийского съезда по психоневрологии К.Н. Корнилов чувствовал себя «на коне»: он обратился в Ассоциацию с просьбой сделать психологическую секцию снова самостоятельным институтом (тем более, что, став секцией, институт никуда не переезжал) [40; Oп. 1. Ед. хран. 26. Л. 1]. Просьба была поддержана, при условии, что не будет нарушена связь института с Ассоциацией и «сохранена возможность идеологического руководства им» (Ассоциация даже предлагала своего директора — в то время исполняющего обязанности директора Института научной философии Я.А. Бермана или члена коллегии В.И. Невского [40; Оп. 1. Ед. хран. 11. Л. 22]). В это смутное время судьба Психологического    института    могла принять  еще  более  неожиданный оборот: Физико-математический факультет 1-го МГУ просил передать его в свое ведение, намереваясь разместить там вновь образуемую кафедру физиологии [40; Oп. 1. Ед. хран. 11. Л. 19]. Директор   Зоологического института А.Н. Северцов, до которого тоже дошли слухи о предстоящей реорганизации, предложил своего сотрудника Н.А. Иванцова на пост директора будущего «Биопсихологического института» [40; Oп. 9. Ед. хран. 241. Л. 52]. Но, желая сохранить контроль над институтом, Ассоциация всем просителям отказала. Уже летом 1924 г. К.Н. Корнилову удалось добиться для психологической секции статуса самостоятельного учреждения [42]. Во втором крещении институт получил новое имя: Московский Государственный институт экспериментальной психологии (МГИЭП).

Второе рождение института произошло под знаком реактологии. А.Р. Лурия вспоминает об этом времени:

«Предполагалось, что институт наш должен перестроить всю психологию, отойти от прежней, челпановской идеалистической науки и создать новую, материалистическую, Корнилов даже говорил — марксистскую психологию. Пока же перестройка  психологии протекала в двух формах: во-первых, переименование, во-вторых, перемещение. Восприятие мы назвали, кажется, получением сигнала для реакции, память — сохранением и воспроизведением реакций, эмоции — эмоциональными реакциями, одним словом, всюду, где можно и где нельзя, мы вставляли слово «реакция», искренне веря, что делаем при этом важное и серьезное дело. Одновременно мы переносили мебель из одной лаборатории в другую, и я прекрасно помню, как я сам, таская столы по лестницам, был уверен, что именно на этом пути мы перестроим работу и создадим новую основу для советской психологии» (цит. по: [20; 130—131]).

В самом деле, список исследовательских тем на 1924 г. пестреет словом «реакция»: К.Н. Корнилов занимается «проблемой реакций максимального торможения», Л.С. Выготский (принятый в начале года научным сотрудником 2-го разряда) — «исследованием доминантных реакций», В.А. Артемов — «изучением связи условных реакций», Н.А. Бернштейн — «наслоением реакции на форму движения», П.С. Любимов — «исследованием формы движений при реакции» и т. д. [27; 245]. Понимание этого слова было довольно разным. Сам К.Н. Корнилов, несмотря на все разговоры о диалектическом   материализме,    в    экспериментальной работе вряд ли изменил классическому значению термина. Его первая работа на эту тему была посвящена  исследованию  различий между   мускульной   и   сенсорной реакциями: в предшествующих работах

 

22

 

было найдено, что время реакции в тех случаях, когда испытуемый настроен на совершение ответного движения, меньше, чем когда он настроен на лучшее восприятие стимула. По гипотезе Н.Н. Ланге, это обусловлено направлением внимания, по К.Н. Корнилову же — индивидуальной склонностью к определенному типу реагирования [15]. Добавив к измерению времени определение силы, или интенсивности реакций с помощью сконструированного им динамоскопа, К.Н. Корнилов выделил четыре индивидуальных типа реагирования: мускульно-пассивный, мускульно-активный, сенсорно-пассивный и сенсорно-активный. Со временем он предложил фиксировать также форму реакции — траекторию движущегося органа.   Он   нашел,   что   сила реагирования обратно пропорциональна сложности стимула («закон однополюсной траты энергии»). Но, при слишком сложной задаче она, вместо того, чтобы упасть до нуля, резко увеличивается — реакция принимает «взрывной» характер; это считалось иллюстрацией диалектического закона перехода количества в качество
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Обратная связь

Доставка любой диссертации из России и Украины

Вход для партнеров