Заказ работы

Заказать
Каталог тем
Каталог бесплатных ресурсов

Борис Парамонов. Конец стиля

ПОСТМОДЕРНИЗМ


     Вопрос о постмодернизме
берут обычно как узкоэстетический, тогда как это вопрос общекультурный,
даже поли-тическое измерение имеющий, поскольку политика входитв сферу
культуры. И если фиксировать этот политическийаспект, искать его формулировку,
то здесь понятию постмодернизма окажется синонимичным понятие демократии.
Демократия и есть постмодернизм. В свою очередь демократия есть особый,
вполне определенный тип культуры, взятой уже в предельно широком значении
термина --  как образ жизни, как стиль. Демократия как культурный стиль --
это отсутствие стиля, отнюдь даже не эклектика александ- рийского типа.
Стиль противоположен и противопоказан демократии. Носитель, субъект демократии
--  единичный, атомизированный, ни в коем случае не сублимированный и не
сублимируемый человек, непосредственное самовыра- жение, "это" Гегеля.
По Достоевскому, это человек, взятый со всеми его почесываниями; там, где
почесывания, там нет места стилю, манере ("манерам"), "культуре". Постмо-
дернистическая демократия или демократический постмо- дернизм --  это телешоу,
на котором школьницы средних классов обсуждают темы вагинального и клиторального
ор-газма. Это нечто, во всяких культурах и манерах считав-шееся неудобосказуемым,
подавлявшееся цензурой.Реминисценции из Достоевского можно продолжить:
"Бобок" --  если не посмертное, то разложение во всяком случае. Все обнажились
и заголились. Но здесь нужно по- мнить все коннотации слова "разложение":
не только мо-ральный или физиологический термин, но и прием кубис-тической
живописи. Разложение в этом смысле равнозначноредукции. Постмодернизм как
демократия редуцирует, а несублимирует. Человек здесь (не универсально,
а эмпиричес-ки) конкретен, отнюдь не "целостен". Почесывания в де-мократии
уважаются как всякая данность, как "мульти-


     6 Борис Парамонов


     культурализм". Но мультикультурализм
и есть отсутствие культуры как (универсальной) нормы.


     "Универсально" в нынешнем
человеке его природное, космическое начало. Здесь мы коснулись уже темы
современной квазигуманитарной науки, какой-нибудь структурной антропологии.
Она уничтожает человека как "я", человек оказывается случайной точкой пересечения
космических стихий. Структурная антропология это сегодняшний дарвинизм,
она производит человека не от обезьяны, а от индейца, у индейцев же нет
"я", субъекта. Та же установка в психологии Юнга. Даже субъективист Фрейд
писал о "фикции я". Но это научно-обобщенная интерпретация человека, а
массовый, то есть демократический, то есть подлинный, постмодернизм берет
человека в его эмпирически конкретной данности, как "это", принимая его
временность, условность, случайность в качестве не подлежащей обсуждению
ценности. Ценность человека определяется фактом его эмпирического существования,
и демократия не считает себя вправе предъявлять ему дальнейшие --  культурные
--  требования, вырабатывать в нем нормальное, нормативное "я". Фактичность
и есть ценность, это данное, а не заданное, наличествующее, а не долженствующее
быть. Задание демократии как культуры оказывается чисто количественным
--  физическое приращение, возрастание бытия, "восстание масс".


     При этом, однако, выясняется,
что физический человек демократии, обнажаясь и заголяясь, отнюдь не "разлагается"
в моральном смысле, что это как раз живой человек, а не труп "Бобка". Не
произошло ничего страшного, все остались живы, лицо человека не редуцирована
его дето-родными органами, страхи Достоевского были иллюзорны: совсем не
обязательно умереть, чтобы говорить о "последнем". Жизнь, наоборот, обрела
некую необходимую физиологическую глубину, вроде той, что демонстрировал
Ганс Касторп Клавдии Шоша на рождественском вечере в Берг-гофе. Жизнь "остранилась"
--  и стала ощутимее. Для этого нынешнему человеку, в отличие от Касторпа,
не надо даже переходить на французский язык. Язык вообще подменяется элементарным
жестом, хватательным движением руки, как у Гегеля в том же примере. Это
и есть победа визуального начала над словесным в постмодернизме.


     В России, как во всякой провинции,
увлекаются модой --  и до сих пор не заметили, что моды нынче не бывает:
как


     7 Конец стиля


     общеобязательной установки,
как нормы и стиля. Мода --  это для бедных, как супермаркет. То, что на Западе
называют модой, это всегда и только единичное самовыражение, предельная
индивидуация. Существуют мода и стиль в субкультурах, и они необходимо
партикулярны, отнюдь не универсальны, а это уже вызов стилю как общеобязательному
культурному требованию. Мода это то, что "к лицу", а лицо единично. Именно
так: не норма как универсальный закон, не Единое, а единичное. Сегодняшние
эстеты давно уже догадались о смерти моды, да и самого стиля как единой
культурной нормы. Ибо стиль порабощает, сглаживает единичное как не идущую
к делу шероховатость, --  тогда как эти шероховатости, фактура самого материала
сейчас важны и выделяются. Господствует не стиль, а материал. Стиль же
--  это война с материалом, тотальная его организация. Стиль --  понятие эпохи
эксплуататорских обществ, французских королей и венских банкиров, вообще
репрессивной цивилизации. Стиль бесчеловечен. Стиль идео-логичен, как всякое
мировоззрение, но демократия принципиально отвергает мировоззрение, идеологию,
она занята исключительно решением текущих проблем, ее метод --  частичная
социальная инженерия (Карл Поппер). Она не знает вечности, и это не порок
ее, а качество. Не может быть системотворчества в демократии, а стиль системен,
целостен, тотален, "выдержан". Сегодня интересны мыслители несистематически
мыслившие, скептики и эмпирики, то, что еще в прошлом веке удалялось в
маргиналии, в мелкий шрифт. Какой-нибудь Антисфен оказывается интересней
и нужней Сократа. Нормативные, стильные эпохи верили в Истину, в онтологически
реальное царство идей. Последними платониками Запада были коммунисты, русские
большевики. Сегодня остался один платоник --  Солжени-цын. Советская эпоха
--  это стильная эпоха, со временем это поймут, уже начали понимать. Сама
попытка тотальной организации бытия в большевизме уже стильна, уже стиль.
Стиль замораживает, по рецепту Константина Леонтьева, борьба царского самодержавия
против либералов была борьбой за стиль, за сохранение стиля. Таким стилистом
был в России Победоносцев.


     "Борьба за стиль" --  так называлась
книга эстета Леонида Гроссмана, которому Дантес нравился больше Пушкина.
Это понятно, ибо Дантес был красивый блондин, закованный в кавалергардский
мундир, а Пушкин был по-


     8


     томок негров безобразный
--  и совершенно свободный человек, партикулярный, безмундирный: "мещанин",
то есть демократ, не политический, а культурный демократ, то есть постмодернист.
И одевался Пушкин небрежно, при щегольском сюртуке носил стоптанные башмаки.
Пушкин не классик, и не ренессансное в России явление, а постмодернист.
Он эклектичен, у него нет единого стиля, он гениальный имитатор, даже пародист.
Прославленная всечеловечность Пушкина --  центон, только он заимствовал не
строчки, а целые сюжеты, даже целые литературы. Пушкин бастард, полукровка,
и в этом его преимущество, у него свободное отношение к культурному наследству,
к стилям и жанрам, ему не нужно подражать Карамзину, скорее он хочет, как
и положено негру, добраться до его жены, белой женщины. Это Сологуб (в
мемуарах Елены Данько) говорил, что Пушкин --  негр, посягавший на русских
белых женщин. Прошли те 200 лет, когда должен явиться будущий русский человек,
моделированный по Пушкину, и он объявился, по крайней мере в поэзии, --
Тимур Кибиров.


     Но Пушкин как будущее России
это и есть демократия. Если Пушкин был убит царским самодержавием, то только
в одном-единственном смысле: задавлен стилем, принудительной нормой как
установкой имперской, петербургской культуры. Недаром у него против Петра
бунтует не только Евгений, но и Нева, он на стороне Невы или даже Волги
со Стенькой Разиным. Вода --  живая вода --  против камня. Осип Мандельштам
пишет петербургскую книгу "Камень", но кончает ее гимном дереву. Связь
большевизма с русской традицией есть, но это связь скорее с Петербургом,
чем с Москвой, с Николаем Первым, и не как деспотом, а как стилистом, эстетом.
Тотальная организация, хотя бы претензия на нее --  это и есть установка
на стиль. Деспотизм, тем более тоталитаризм художествен, искусство и утопию
роднит дух перфекционизма. Художественная модель тоталитаризма --  классический
балет, еще раз воспетый имперским поэтом Бродским (хотя и приземленный
иронически в Соединенные Штаты, где Барышников не стесняется делить сцену
с каба-ретными дивами). Сама армия была у Николая Павловича балетом. Он
был перфекционист, и только потому тиран.


     Наоборот, Сталин разрушил
(конструктивистский) стиль раннего большевизма, заменил его эклектикой
соцреализма --  и тем самым обозначил перспективу свободы. Где начинается
эклектика, там зарождается свобода. Задним


     9 Конец стиля


     числом и задним умом ясно,
что тут-то и началась новая русская свобода: когда комбригов переименовали
в полковники, а людей по фамилии Якир, Уборевич, Гамарник, Корк, Вацетис,
Путна заменили в армии люди по фамилии Ватутин и Конев, Ахрамеев и Язов.
Об этом однажды написал хорошее стихотворение Александр Гитович. Ибо золотое
шитье на мундирах новых генералов с крестьянскими разъевшимися физиономиями
было бесстильно, а аскетическая униформа двадцатых годов на поджарых инородцах
являла некий строгий стиль. Любой стиль "не русский" (и не французский,
и не итальянский), потому что русский, француз, итальянец --  природные определения,
а стиль --  любой --  антиприроден, он организован, культурен. Поэтому
столь освобождающей воспринялась в России война 41-го года: война, как
знали еще генералы Николая 1, "портит армию", превращает балет в естественное
движение жизни и смерти. Война --  тотальное уничтожение стиля и тем самым
освобождение жизни. Разрушается форма, но освобождается энергия жизни,
Дионис побеждает Аполлона, а Дионис, как известно, демократ.


     Дафна, избавившаяся от
Аполлона, уже не дерево и не статуя --  а снова Дафна. Ее красота более не
эстетична, это живая красота. Здесь вызов всем художникам. Не нужна идеализация
--  то есть мрамор, --  для того чтобы выделить, заметить красоту. В Америке
недавно вышла книга под названием "Энциклопедия безобразного". Стиль отнюдь
не всегда "красота", стиль это выдержанность организации, осуществленная
энтелехия. В этом смысле все живое стильно. Но этот несомненный факт в
то же время приговор стилю как норме, как универсальной установке, ибо
бытие принципиально плюралистично, нет единой нормы для ящерицы и лебедя.
Флора и фауна дают урок постмодернизма. Мир демократичен, ибо дает одинаковые
стартовые условия всем тварям. А нынешние зеленые и экологи даже пытаются
обеспечить природу вэлфэром. Тонкий стилист Набоков расходился со своим
любимым Гоголем в вопросе о красоте гадов. Проводимая параллель не работает,
однако, до конца, потому что индивидуальность природы родовая, а не личная,
в ней нет субъектов. Тогда-то и понимаешь, что стиль --  как выдержанное
единство организации --  это штамп, стильность природы построена на повторяемости
образцов, а не на индивидуальном вдохновении художника. Это поток, а не
штучное производство.


     10 Борис Парамонов


     Художник же, как и столяр-краснодеревщик,
из породы кустарей. Он номиналист. Можно без конца спорить о ми-мезисе
в искусстве, но психологически художник уверен, что его порождающая сила
--  его собственная, он сам создает свои "эйдосы", как и всякий творец, творит
из ничего. Сведение художественного творчества к искусному мастерству,
ремеслу не унижает художника, а необыкновенно его возвышает, подчеркивает
его самостоянье. Донателло и Чел-лини считали себя резчиками. Творчество
телесно. "Ах, Вася, скажите, отчего это соловей поет? --  Жрать хочет, оттого
и поет". Зощенко здесь издевается не столько над Васей, сколько над соловьем.
Художник, так сказать, не нуждается в сублимации, вернее, демонстрирует
условность самого этого понятия.


     Фрейд констатировал способность
художника превращать невроз в творчество, что и есть сублимация, но он
же говорил о структурной тождественности невротического симптома и произведения
искусства. Невроз, если угодно, уже сублимация, а какая в нем "ценность"?
Нужно быть Юнгом, чтобы усмотреть таковую. Критики факт сублимации, признаваемой,
но не объясненной Фрейдом, выставляли как главное оружие против психоанализа,
против его ре-дукционистской установки. Восстанавливался древний платонизм,
коли творчество уводило творца куда-то за грань чистой и нечистой психологии,
в какие-то сверхэмпирические измерения. Вспомним, однако, одно наблюдение
Фрейда: о том, что никакая сублимация не удается до конца, то есть художника
никогда не отпускают его персональные демоны, никуда он не уходит, остается
все тем же, не делается ни счастливее, ни лучше. Он ничего не "изживает".
Стал ли Сологуб лучше, написав Передонова? Нет, он по-прежнему мучил женщин,
детей и животных --  брил котов. Творчество Сологуба не преображало самого
творца, а просто что-то к нему добавляло, рядополагало, это простая арифметика.
Так же Довлатову проза не заменила водки. Сублимация оказывается всего
лишь паллиативом, местным лечением, болеутоляющим сред

Размер файла: 68.01 Кбайт
Тип файла: txt (Mime Type: text/plain)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров