Заказ работы

Заказать
Каталог тем
Каталог бесплатных ресурсов

Россия и свобода


                        Сейчас нет мучительнее вопроса, чем вопрос о свободе в
                        России. Не в том, конечно, смысле, существует ли она в
                        СССР, -об этом могут задумываться только иностранцы, и
                        то слишком невежественные. Но в том, возможно ли ее
                        возрождение там после победоносной войны, мы думаем все
                        сейчас - и искренние демократы, и полуфашистские
                        попутчики. Только прямые черносотенцы, воспитанные в
                        разных <Союзах русского народа>, чувствуют себя
                        счастливыми в Москве Ивана Грозного. Большинство среди
                        апологетов московской диктатуры - вчерашние социалисты и
                        либералы - убаюкивают свою совесть уверенностью в
                        неизбежном и скором освобождении России. Чаемая эволюция
                        советской власти позволяет им принимать с легким
                        сердцем, а то и с ликованием, порабощение все новых
                        народов Европы. Можно потерпеть несколько лет угнетения,
                        чтобы впоследствии жить полноправными участниками самого
                        свободного и счастливого общества в мире.
                        С другой стороны, прошлое России как будто не дает
                        оснований для оптимизма. В течение многих веков Россия
                        была самой деспотической монархией в Европе. Ее
                        конституционный - и какой хилый! - режим длился всего
                        одиннадцать лет; ее демократия - и то скорее в смысле
                        провозглашения принципов, чем их осуществления -
                        каких-нибудь восемь месяцев. Едва освободившись от царя,
                        народ, пусть недобровольно и не без борьбы, подчинился
                        новой тирании, по сравнению с которой царская Россия
                        кажется раем свободы. При таких условиях можно понять
                        иностранцев или русских евразийцев, которые приходят к
                        выводу, что Россия органически порождает деспотизм - или
                        фашистскую <демотию> - из своего национального духа или
                        своей геополитической судьбы; более того, в деспотизме
                        всего легче осуществляет свое историческое призвание.
                        Обязаны ли мы выбирать между этими крайними
                        утверждениями: твердой верой или твердым неверием в
                        русскую свободу? Мы принадлежим к тем людям, которые
                        страстно жаждут свободного и мирного завершения русской
                        революции. Но уже давно горький опыт жизни приучил нас
                        не смешивать своих желаний с действительностью. Не
                        разделяя доктрины исторического детерминизма, мы
                        допускаем возможность выбора между разными вариантами
                        исторического пути народов. Но с другой стороны, власть
                        прошлого, тяжелый или благодетельный груз традиций, эту
                        свободу выбора чрезвычайно ограничивает. Ныне, когда
                        после революционного полета в неизвестность Россия
                        возвращается на свои исторические колеи, ее прошлое,
                        более, чем это казалось вчера, чревато будущим. Не
                        мечтая пророчествовать, можно пытаться разбирать неясные
                        черты грядущего в тусклом зеркале истории.
{2}
    2
                        В настоящее время не много найдется историков, которые
                        верили бы во всеобщие законы развития народов. С
                        расширением нашего культурного горизонта возобладало
                        представление о многообразии культурных типов. В своей
                        статье в &#8470; 8 <Нового журнала> я старался показать, что
                        лишь один из них - христианский, западноевропейский -
                        породил в своих недрах свободу в современном смысле
                        слова - в том смысле, в котором она сейчас угрожает
                        исчезнуть из мира. Не буду возвращаться к этой теме.
                        Сегодня нас интересует Россия. Ответить на вопрос о
                        судьбе свободы в России почти то же, что решить,
                        принадлежит ли Россия к кругу народов западной культуры;
                        до такой степени понятие этой культуры и свободы
                        совпадают в своем обеме. Если не Запад - то, значит,
                        Восток? Или нечто совсем особое, отличное от Запада и
                        Востока? Если же Восток, то в каком смысле Восток?
                        Восток, о котором идет речь всегда, когда его
                        противополагают Западу, есть преемство переднеазиатских
                        культур, идущих непрерывно от сумеро-аккадской древности
                        до современного ислама. Древние греки боролись с ним,
                        как с Персией, побеждали его, но и отступали перед ним
                        духовно, пока, в эпоху Византии, не подчинились ему.
                        Западное средневековье сражалось с ним и училось у него
                        в лице арабов. Русь имела дело сперва с иранскими, потом
                        с татарскими (тюркскими) окраинами того же Востока,
                        который в то же самое время не только влиял, но и прямо
                        воспитывал ее в лице Византии. Русь знала Восток в двух
                        обличиях: <поганом> (языческом) и православном. Но Русь
                        создалась на периферии двух культурных миров: Востока и
                        Запада. Ее отношения с ними складывались весьма сложно:
                        в борьбе на оба фронта, против <латинства> и против
                        <поганства>, она искала союзников то в том, то в другом.
                        Если она утверждала свое своеобразие, то чаще
                        подразумевая под ним свое православно-византийское
                        наследие; но последнее тоже было сложным. Византийское
                        православие было, конечно, ориентализированным
                        христианством, но прежде всего оно было христианством;
                        кроме того, с этим христианством связана изрядная доля
                        греко-римской традиции. И религия, и эта традиция
                        роднили Русь с христианским Западом даже тогда, когда
                        она не хотела и слышать об этом родстве.
                        В тысячелетней истории России явственно различаются
                        четыре формы развития основной русской темы: Запад -
                        Восток. Сперва в Киеве мы видим Русь свободно
                        воспринимающей культурные воздействия Византии, Запада и
                        Востока. Время монгольского ига есть время искусственной
                        изоляции и мучительного выбора между Западом и Востоком
                        (Литва и Орда). Москва представляется государством и
                        обществом существенно восточного типа, который, однако
                        же, скоро (в XVII веке) начинает искать сближения с
                        Западом. Новая эпоха - от Петра до Ленина -
                        представляет, разумеется, торжество западной цивилизации
                        на территории Российской Империи.
                        В настоящей статье мы рассматриваем лишь один аспект
                        этой западно-восточной темы: судьбу свободы в Древней
                        Руси, в России и в СССР.
{3}
        3
                        В Киевскую эпоху Русь имела все предпосылки, из которых
                        на Западе в те времена всходили первые побеги свободы.
                        Ее Церковь была независима от государства, и
                        государство, полуфеодального типа - иного, чем на
                        Западе, - было так же децентрализовано, так же лишено
                        суверенитета.
                        Христианство пришло к нам из Византии и, казалось бы,
                        византинизм во всех смыслах, в том числе и политическом,
                        был уготован как естественная форма молодой русской
                        нации. Но византинизм есть тоталитарная культура, с
                        сакральным характером государственной власти, крепко
                        держащей Церковь в своей не слишком мягкой опеке.
                        Византинизм исключает всякую возможность зарождения
                        свободы в своих недрах.
                        К счастью, византинизм не мог воплотиться в киевском
                        обществе, где для него отсутствовали все социальные
                        предпосылки. Здесь не было не только императора (царя),
                        но и короля (или даже великого князя), который мог бы
                        притязать на власть над Церковью. Церковь и на Руси
                        имела своего царя, своего помазанника, но этот царь -
                        жил в Константинополе. Его имя было для восточных славян
                        идеальным символом единства православного мира - не
                        больше. Сами греки-митрополиты, подданные Византии,
                        менее всего думали о перенесении на князей варварских
                        народов высокого царского достоинства. Царь - император
                        - один во всей вселенной. Вот почему церковная проповедь
                        богоустановленности власти еще не сообщала ей ни
                        сакрального, ни абсолютного характера. Церковь не
                        смешивалась с государством и стояла высоко над ним.
                        Поэтому она могла требовать у носителей княжеской власти
                        подчинения некоторым идеальным началам не только в
                        личной, но и в политической жизни: верности договорам,
                        миролюбия, справедливости. Преп. Феодосий бесстрашно
                        обличал князя узурпатора, а митрополит Никифор мог
                        заявлять князьям: <Мы поставлены от Бога унимать вас от
                        кровопролития>.
                        Эта свобода Церкви была возможна прежде всего потому,
                        что русская Церковь не была еще национальной,
                        <автокефальной>, но сознавала себя частью греческой
                        Церкви. Ее верховный иерарх жил в Константинополе, не
                        доступный для покушений местных князей. Перед вселенским
                        патриархом смирялся и Андрей Боголюбский.
                        Важно, конечно, и другое. Древнерусский князь не
                        воплощал полноты власти. Он должен был делить ее и с
                        боярством, и с дружиной, и с вечем. Менее всего он мог
                        считать себя хозяином своей земли. К тому же он и менял
                        ее слишком часто. При таких условиях оказалось возможным
                        даже создание в Новгороде единственной в своем роде
                        Православной демократии. С точки зрения свободы,
                        существенно не верховенство народного собрания. Само по
                        себе вече ничуть не более князя обеспечивало свободу
                        личности. На своих мятежных сходках оно подчас
                        своевольно и капризно расправлялось и с жизнью, и с
                        собственностью сограждан. Но само разделение властей,
                        идущее в Новгороде далее, чем где-либо, между князем,
                        <господой>, вечем и <владыкой> давало здесь больше
{4}                   возможностей личной свободы. Оттого такой вольной
                        рисуется нам, сквозь дымку столетий, жизнь в древнем
                        русском народоправстве.
                        В течение всех этих веков Русь жила общей жизнью, хотя
                        скоро и разделенная религиозно, с восточной окраиной
                        <латинского> мира: Польша, Венгрия, Чехия и Германия,
                        скандинавские страны далеко не всегда враги, но часто
                        союзники, родичи русских князей - особенно в Галиче и
                        Новгороде. Основное христианское и культурное единство
                        их с восточным славянством не забыто. Восток же
                        обернулся своим хищным лицом: кочевники-тюрки, не
                        культурные иранцы соседят с Русью, опустошают ее
                        пределы, вызывают напряжение всех политических сил для
                        обороны. Восток не соблазняет ни культурой, ни
                        государственной организацией. Церковь не устает
                        проповедовать необходимость общей борьбы против
                        <поганых>, и здесь ее голоса слушались охотнее, нежели
                        предупреждений против латинян, исходящих от греческой
                        иерархии.
                        Словом, в Киевской Руси, по сравнению с Западом, мы
                        видим не менее благоприятные условия для развития личной
                        и политической свободы. Ее побеги не получили
                        юридического закрепления, подобного западным
                        привилегиям. Слабость юридического развития Руси - факт
                        несомненный. Но в Новгороде имело место и формальное
                        ограничение княжеской власти в форме присяги. Традиция
                        под именем <отчины> и <пошлины> в средние века была
                        лучшей охраной личных прав. Несчастье Руси было в
                        другом, прямо обратном: в недостаточном развитии
                        государственных начал, в отсутствии единства. Едва ли
                        можно говорить об удельной Руси как о едином
                        государстве. Это было династическое и церковное
                        обединение - политически столь
                        слабое, что оно не выдержало исторического испытания.
                        Свободная Русь стала на века рабой и данницей монголов.
                        Двухвековое татарское иго еще не было концом русской
                        свободы. Свобода погибла лишь после освобождения от
                        татар. Лишь московский царь, как преемник ханов, мог
                        покончить со всеми общественными силами, ограничивающими
                        самовластие. В течение двух и более столетий Северная
                        Русь, разоряемая и унижаемая татарами, продолжала жить
                        своим древним бытом, сохраняя свободу в местном масштабе
                        и, во всяком случае, свободу в своем политическом
                        самосознании. Новгородская демократия занимала
                        территорию большей половины Восточной Руси. В удельных
                        княжествах Церковь и боярство, если не вече, уже
                        замолкшее, разделяли с князем ответственность за судьбу
                        земли. Князь по-прежнему должен был слушать уроки
                        политической морали от епископов и старцев и
                        прислушиваться к голосу старшего боярства. Политический
                        имморализм, результат чужеземного корыстного
                        владычества, не успел развратить всего общества, которое
                        в своей культуре приобретает даже особую духовную
                        окрыленность. Пятнадцатый век - золотой век русского
                        искусства и русской святости. Даже <Измарагды> и другие
                        сборники этого времени отличаются своей религиозной и
                        нравственной свободой от московских и византийских
                        Домостроев.
{5}                        Есть одна область средневековой Руси, где влияние
                        татарства ощущается сильнее, - сперва почти точка на
                        карте, потом все расплывающееся пятно, которое за два
                        столетия покрывает всю Восточную Русь. Это Москва,
                        <собирательница> земли русской. Обязанная своим
                        возвышением прежде всего татарофильской и предательской
                        политике своих первых князей, Москва, благодаря ей,
                        обеспечивает мир и безопасность своей территории,
                        привлекает этим рабочее население и переманивает к себе
                        митрополитов. Благословление Церкви, теперь
                        национализирующейся, освящает успехи сомнительной
                        дипломатии. Митрополиты, из русских людей и подданных
                        московского князя, начинают отожествлять свое служение с
                        интересами московской политики. Церковь еще стоит над
                        государством, она ведет государство в лице митрополита
                        Алексия (наш Ришелье), управляя им. Национальное
                        освобождение уже не за горами. Чтобы ускорить его,
                        готовы с легким сердцем жертвовать элементарной
                        справедливостью и завещанными из древности основами
                        христианского общежития. Захваты территорий, вероломные
                        аресты князей-соперников совершаются при поддержке
                        церковных угроз и интердиктов. В самой московской земле
                        вводятся татарские порядки в управлении, суде, сборе
                        дани. Не извне, а изнутри татарская стихия овладевала
                        душой Руси, проникала в плоть и кровь. Это духовное
                        монгольское завоевание шло параллельно с политическим
                        падением Орды. В XV веке тысячи крещеных и некрещеных
                        татар шли на службу к московскому князю, вливаясь в ряды
                        служилых людей, будущего дворянства, заражая его
                        восточными понятиями и степным бытом.
                        Само собирание уделов совершалось восточными методами,
                        не похожими на одновременный процесс ликвидации
                        западного феодализма. Снимался весь верхний слой
                        населения и уводился в Москву, все местные особенности и
                        традиции - с таким успехом, что в памяти народной уже не
                        сохранилось героических легенд прошлого. Кто из
                        тверичей, рязанцев, нижегородцев в XIX веке помнил имена
                        древних князей, погребенных в местных соборах, слышал об
                        их подвигах, о которых мог бы про

Размер файла: 83.6 Кбайт
Тип файла: txt (Mime Type: text/plain)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров