Заказ работы

Заказать
Каталог тем

Самые новые

Значок файла Зимняя И.А. КЛЮЧЕВЫЕ КОМПЕТЕНТНОСТИ как результативно-целевая основа компетентностного подхода в образовании (2)
(Статьи)

Значок файла Кашкин В.Б. Введение в теорию коммуникации: Учеб. пособие. – Воронеж: Изд-во ВГТУ, 2000. – 175 с. (2)
(Книги)

Значок файла ПРОБЛЕМЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ КОМПЕТЕНТНОСТНОГО ПОДХОДА: НОВЫЕ СТАНДАРТЫ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ (2)
(Статьи)

Значок файла Клуб общения как форма развития коммуникативной компетенции в школе I вида (10)
(Рефераты)

Значок файла П.П. Гайденко. ИСТОРИЯ ГРЕЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ В ЕЕ СВЯЗИ С НАУКОЙ (10)
(Статьи)

Значок файла Второй Российский культурологический конгресс с международным участием «Культурное многообразие: от прошлого к будущему»: Программа. Тезисы докладов и сообщений. — Санкт-Петербург: ЭЙДОС, АСТЕРИОН, 2008. — 560 с. (11)
(Статьи)

Значок файла М.В. СОКОЛОВА Историческая память в контексте междисциплинарных исследований (11)
(Статьи)

Каталог бесплатных ресурсов

Антоний Блум.Без записок

  Мы  раскрываем  страницы  Евангелия,  и  наш  ум  вновь и вновь -- в
который раз!-- поражают слова Иисуса Христа: "Огонь  пришел  Я  низвести  на
землю,  и  как  желал бы, чтобы он уже возгорелся!" Еще ранее сказано было о
Христе устами Иоанна Предтечи, что Он будет крестить -- огнем. Вот,  значит,
как  называется то, что дает Христос: огонь. Вера Христова -- вера огненная.
Таков критерий.
     Но как  может  быть  убедительной  для  неверующего  мира  весть  об
огненной  вере,  если  он, этот мир, не видит огненности в тех, кто называет
себя верующими? Где там огонь? Воздушные замки мечтательности на религиозные
темы, воздушные умствования и теоретизирования, мнения и  суждения  о  вере.
Тепловатая   вода   набожных   эмоций.   Земляная  тяжесть  так  называемого
православного быта (слово-то какое -- "быт"!). Вспыхнет на мгновение  огонь,
озарит, согреет -- и снова погаснет. Но есть люди, в которых огонь горит, не
угасая  ни  на  минуту, ощутимый в каждом их слове, в каждом взгляде. Огонь,
который нельзя подделать, когда его  нет,  но  и  нельзя  скрыть,  когда  он
есть.
     Живущий  в  Лондоне митрополит Антоний Блум, правящий иерарх Русской
Православной Церкви на Британских островах, -- человек острого  и  глубокого
ума,  незаурядной одаренности. Важнее другое свойство, нечасто встречающееся
среди верующих и неверующих: безупречная интеллектуальная  честность.  Самые
благовидные  соображения никогда не побудят его закруглить прямоту мысли. Он
твердо знает и не устает учить нас, что воображаемая  встреча  воображаемого
человека  с  воображаемым  Богом -- это духовная погибель. Поэтому его слово
точно и предметно, абсолютно  свободно  от  прикрас,  тумана,  благообразной
стилизации.  Это не просто литературный стиль -- это стиль духовности. Стиль
православной аскетики, всегда осуждавшей  и  мечтательность,  и  фарисейские
словесные  церемонии  "смиренноглаголания".  Уж  у  него-то ни слушатель, ни
читатель не  наткнется  на  красоты  слога  во  вкусе  Порфирия  Голо-влева.
Понятно,  что к нему тянутся люди нашего столетия, уставшие и от наглой лжи,
и от застенчивой полуправды, и от  имитаций  под  благочестивую  старину.  И
все-таки самые разные люди -- русские и англичане, от носителей православной
традиции  до  хиппи  включительно  --  не  ощущали бы к его проповеди такого
безусловного доверия, если бы присутствие огня  не  было  таким  явственным.
Того  огня,  о  котором  говорил  Христос. Проповедь -- это не всегда слова.
Помню, меня поразило в одной  московской  церкви,  как  после  обедни  сотни
верующих подходили к нему под благословение, и он успевал посмотреть в глаза
каждому  --  каждому!  --  таким огненно-сосредоточенным взглядом, словно во
всей вселенной только двое: этот человек -- и он.
     Владыка Антоний Блум -- очень современный человек  в  лучшем  смысле
этих  слов,  потому  что  он не уклонился от того, чтобы с полной внутренней
честностью перечувствовать и продумать опыт нашего времени.  Потому  что  он
никогда не поддается соблазну -- уйти из реальности в, воображаемую старину.
Но,  будучи  нашим современником, он одновременно современник святых древних
времен, ибо духовные вопросы стоят для него с той же жгучей серьезностью,  с
какой стояли для них. Те же самые вопросы.
     Уже  во  времена святого Симеона Нового Богослова были люди, которые
полагали, что мера святости, некогда возможная, стала невозможной, а  потому
приходится  понизить  требования  к  себе.  Великий мистик XI века учил, что
такое мнение не просто ересь, а всем ересям ересь. Апостол Павел напоминает:
"Иисус Христос вчера, и сегодня, и вовеки".  Это  самое  главное:  христиане
всех  времен  --  современники  друг  другу  потому,  что  они призваны быть
современниками Христа. Все в христианстве --  и  вероучительные  догматы,  и
таинства,   и  обряды,  и  Церковь  как  таинство  таинств  --  должно  быть
реальностью личного отношения к живому Христу. Христианин --  это  тот,  кто
ответил на слова Христа: -"Ты иди за Мною".
     Об  этом  нам  может  рассказать владыка Антоний, потому что он, без
всяких метафор, вправду увидел живого Христа. И как увидел! из глубины боли,
протеста,  озлобленности,  делающих  все   набожные   фразы   былых   времен
невыносимыми.  Из  той  глубины,  в которой человек не может принять ничего,
кроме Бога.

                   С. АВЕРИНЦЕВ.


     - Расскажите, пожалуйста, о вашем детстве.

     - У  меня  очень  мало  воспоминаний  детства;  у  меня  почему-то   не
задерживаются воспоминания. Отчасти потому, что очень многое наслоилось одно
на  другое,  как  на  иконах:  за  пятым слоем не всегда разберешь первый; а
отчасти потому, что я очень рано научился --  или  меня  научили,--  что,  в
общем,  твоя  жизнь  не представляет никакого интереса, интерес представляет
только то, для чего ты живешь. И поэтому я никогда не старался запоминать ни
события, ни последовательность их, раз это никакого отношения ни к  чему  не
имеет...  Прав  я или не прав, это дело другое, но так меня прошколили очень
рано. И поэтому у меня в воспоминаниях очень много пробелов.
     Родился я случайно в Лозанне, в Швейцарии (19 июня  1914  года);
дед  мой  Скрябин, с материнской стороны, был русским консулом на Востоке, в
тогдашней Оттоманской империи, сначала в Турции, в Анатолии, а затем  в  той
части,  которая  теперь  Греция, и мой отец встретился с этой семьей, потому
что тоже шел по дипломатической линии и был в Эрзеруме  секретарем  у  моего
будущего  деда.  Дед мой был тогда уже в отставке и проводил время в Лозанне
(1912--1913 годы), отец же был в этот период назначен искусственно  консулом
в  Коломбо.  Это  было  назначение,  но  туда никто не ездил, потому что там
ничего  не  происходило,  и  человека  употребляли  на  что-нибудь   другое,
полезное,  но  он  числился  в  Коломбо.  И  вот  чтобы  отдохнуть  от своих
коломбских трудов, они с моей матерью поехали в Швейцарию к ее отцу  и  моей
бабушке.
     Бабушка, мать моей матери, родилась в Италии -- тогда это была Австрия;
она родилась  в  Триесте,  но  Триест  в то время входил в Австро-Венгерскую
империю; про ее отца я знал только, что его звали Илья, потому  что  бабушка
была   Ильинична;   они  были  итальянцы.  Мать  моей  бабушки  позже  стала
православной с именем Ксения; когда бабушка вышла замуж, ее  мать  уже  была
вдова и уехала с ними в Россию.
     Было их три сестры; старшая была умная, живая, энергичная (впоследствии
она была  замужем  за австрийцем) и до поздней старости осталась такой же; и
жертвенная была до конца. Она болела диабетом, и напоследок у нее  случилась
гангрена, хотели оперировать, ей тогда было лет под восемьдесят, она сказала
-- нет,  ей  все  равно  умирать  скоро,  операция будет стоить денег, а эти
деньги она может оставить сестре; так она и умерла. Так  это  мужественно  и
красиво.  Младшая  же  бабушкина  сестра  была  замужем за хорватом и крайне
несчастна.
     Мой дед Скрябин был в Триесте русским  консулом,  познакомился  с  этой
семьей  и решил жениться на бабушке, к большому негодованию ее семьи, потому
что замуж сначала следовало выдавать, конечно,  старшую  сестру,  а  бабушка
средняя  была.  И  вот  семнадцати  лет она вышла замуж. Она была, наверное,
удивительно чистосердечная и наивная, потому что и в девяносто пять лет  она
была  удивительно  наивна  и  чистосердечна.  Она,  например,  не могла себе
представить, чтобы ей соврали; вы могли ей рассказать самую невозможную вещь
-- она на вас смотрела  такими  детскими,  теплыми,  доверчивыми  глазами  и
говорила: это правда?!

     - Вы пробовали? В каких случаях? При необходимости?

     - Конечно,   пробовал.   Без  необходимости,  а  просто  ей  расскажешь
что-нибудь несосветимое, чтобы рассмешить ее, как анекдот рассказывают.  Она
и  я никогда не умели вовремя рассмеяться; когда нам рассказывали что-нибудь
смешное, мы всегда сидели и думали. Когда мама нам  рассказывала  что-нибудь
смешное,  она  нас  сажала  рядом на диван и говорила: я вам сейчас расскажу
что-то смешное, когда  я  вам  подам  знак,  вы  смейтесь,  а  потом  будете
думать...
     Дедушка  решил  учить  ее русскому; дал ей грамматику и полное собрание
сочинений Тургенева, словарь и сказал: вот теперь читай и учись.  И  бабушка
действительно до конца своей жизни говорила тургеневским языком; она никогда
очень  хорошо  по-русски не говорила, но говорила языком Тургенева, и подбор
слов был такой.

     - Вы, значит, еще и итальянец?

     - Очень мало, я думаю; у меня такая реакция антиитальянская, они мне по
характеру совершенно не подходят. Вот страна, где я ни за что  не  хотел  бы
жить; я ездил, когда был экзархом, в Италию, и всегда с таким чувством: Боже
мой!  надо  в  Италию...  У меня всегда было такое чувство, что Италия - это
опера в жизни: ничего реального. Мне не нравится итальянский  язык,  мне  не
нравится  их  вечная возбужденность, драматичность, так что Италия, пожалуй,
из всех стран, которые я знаю, - последняя страна, где бы я поселился.
     После свадьбы с дедушкой они приехали в Россию. Позже мой дед служил на
Востоке, а мама тогда была в Смольном и приехала  на  каникулы  к  родителям
(шесть  дней  на  поезде  из  Петербурга  до  персидской границы, а потом на
лошадях до  Эрзерума),  где  и  познакомилась  с  моим  отцом,  который  был
драгоманом,  то есть, говоря по-русски, переводчиком в посольстве. Потом дед
кончил срок своей службы, и, как я сказал, они уехали в Швейцарию - моя мать
уже была замужем за моим отцом. А потом была война, и на войне погиб  первый
бабушкин  сын;  потом, в 1915 году, умер Саша, композитор; к тому времени мы
сами - мои родители и я, с бабушкой же, - попали в Персию (отец был назначен
туда). Бабушка всегда была на буксире, она пассивная была, очень пассивная.

     - А мать была, видимо, наоборот, очень интенсивная?

     - Она интенсивная не была, она была энергичная, мужественная. Например,
она ездила с отцом по всем горам, ездила верхом  хорошо,  играла  в  теннис,
охотилась  на кабана и на тигра - все это она могла делать. Другое дело, что
она  совсем  не  была  подготовлена  к  эмигрантской  жизни,  но  она  знала
французский,  знала  русский,  знала  немецкий,  знала  английский,  и  это,
конечно, ее спасло, потому что, когда  мы  приехали  на  Запад,  время  было
плохое,  был  1921  год и была безработица, но тем не менее со знанием языка
можно  было  что-то  получить;  потом  она  научилась  стучать  на  машинке,
научилась стенографии и работала уже всю жизнь.
     Как  отцовские  предки  попали  в Россию, мне неясно; я знаю, что они в
петровское время из Северной Шотландии попали в Россию, там и осели. Мой дед
со  стороны  отца  еще  переписывался  с  двоюродной  сестрой,   жившей   на
северо-западе   Уэстерн-Хайлендс;  она  была  уже  старушка,  жила  одна,  в
совершенном одиночестве, далеко от всего и, по-видимому,  была  мужественная
старушка. Единственный анекдот, который я о ней знаю, это из письма, где она
рассказывала  деду, что ночью услышала, как кто-то лезет вверх по стене; она
посмотрела и увидела, что на второй этаж  подымается  по  водосточной  трубе
вор,  взяла  топор,  подождала,  чтобы он взялся за подоконник, отрубила ему
руки, закрыла окно и легла спать. И все это  она  таким  естественным  тоном
описывала  -  мол,  вот какие бывают неприятности; когда живешь одна. Больше
всего меня поразило, что она могла закрыть окно и лечь  спать;  остальное  -
его дело.
     Жили  они  в  Москве,  дедушка  был  врачом, а отец учился дома с двумя
братьями  и  сестрой;  причем  дед  требовал,  чтобы  они  полдня   говорили
по-русски,  потому что естественно - местное наречие; а другие полдня - один
день по-латыни, другой день по-гречески сверх русского и одного иностранного
языка, который надо было учить для аттестата зрелости,  -  это  дома.  Ну  а
потом  он поступил на математический, кончил и оттуда - в школу министерства
иностранных дел, дипломатическую школу, где проходили восточные языки и  то,
что нужно было для дипломатической службы.
     Отец  рано  начал  ездить  на Восток; еще семнадцати-восемнадцатилетним
юношей он ездил на Восток летом, во время каникул,  верхом  один  через  всю
Россию,  Турцию  - это считалось полезным. Про его братьев я ничего не знаю,
они оба умерли; один был расстрелян, другой умер, кажется, от аппендицита. А
сестра была замужем в Москве за одним из ранних большевиков; но я  не  знаю,
что  с  ней  сталось, и не могу вспомнить фамилию; долго помнил, а теперь не
могу вспомнить. Вдруг бы оказалось, что кто-то еще  существует:  со  стороны
отца у меня ведь никого нет...
     Моя  бабушка  с  папиной  стороны  была  моей крестной; на крестинах не
присутствовала, только "числилась" - вообще это, думаю, не особенно  всерьез
принималось,  судя  по тому, что никто из моих никогда в церковь не ходил до
того, как впоследствии я стал ходить и стал их "водить"; отец  начал  ходить
до  меня,  но  это было уже значительно позже, после революции, конец 20-х -
начало 30-х годов.
     В Лозанне в 1961 году я встретил священника, который меня крестил. Была
очень забавная встреча, потому что я приехал туда молодым епископом (молодым
по хиротонии), встретил его, говорю: -"Отец Константин, я так рад вас  снова
повидать!" Он на меня посмотрел, говорит: -"Простите, вы, вероятно, путаете,
мы,  по-моему,  с вами не встречались". Я говорю: -"Отец Константин! Как вам
не стыдно, мы же с вами знакомы годами - и вы  меня  не  узнаете?"  -  "Нет,
простите,  не  узнаю..." -- "Как же, вы же меня крестили!.." Ну, он пришел в
большое возбуждение, позвал своих  прихожан,  которые  там  были:  смотрите,
говорит,  я  крестил  архиерея!..  А  в следующее воскресенье я был у него в
церкви, посередине церкви была книга,  где  записываются  крестины,  он  мне
показал, говорит: - "Что же это значит, я вас крестил Андреем - почему же вы
теперь  Антоний?"  В  общем,  претензия,  почему я переменил имя. А потом он
служил и читал Евангелие по-русски, и я  не  узнал,  к  сожалению,  что  это
русский   язык  был...  Говорили  мы  с  ним  по  -  французски,  служил  он
по-гречески, а Евангелие в мою честь читал на русском языке, -- хорошо,  что
кто-то  мне  подсказал:  вы  заметили,  как он старался вас ублажить, как он
замечательно по-русски читает?.. Ну, я с осторожностью его поблагодарил.
     Ну вот, месяца два после моего  рожденья  мы  прожили  с  родителями  в
Лозанне,  а  потом  вернулись  в Россию. Сначала жили в Москве, в теперешнем
скрябинском музее, а в 1915--1916  году  мой  отец  был  снова  назначен  на
Восток,  и  мы  уехали  в  Персию.  И там я провел вторую часть относительно
раннего детства, лет до семи.
     Воспоминаний о Персии у меня ясных нет, только отрывочные.  Я,  скажем,
глазами  сейчас  вижу целый ряд мест, но я не мог бы сказать, где эти места.
Например, вижу большие городские ворота; это,  может  быть,  Тегеран,  может
быть,  Тавриз,  а  может быть, и нет; почему-то мне сдается, что это Тегеран
или Тавриз. Затем мы очень много  ездили,  жили  примерно  в  десяти  разных
местах.
     Потом  у  меня воспоминание (мне было лет, я думаю, пять-шесть), как мы
поселились недалеко,  опять  -  таки,  кажется,  от  Тегерана,  в  особняке,
окруженном  большим  садом. Мы ходили его смотреть. Это был довольно большой
дом, весь сад зарос и высох, и я помню, как я  ходил  и  ногами  волочил  по
сухой траве, потому что мне нравился треск этой высохшей травы.
     Помню,  у  меня был собственный баран и была собственная собака; собаку
разорвали другие уличные собаки, а барана разорвал чей-то пес, так  что  все
это было очень трагично. У барана были своеобразные привычки: он каждое утро
приходил  в  гостиную, зубами вынимал изо всех ваз цветы и их не ел, но клал
на стол рядом с вазой и потом ложился в кресло, откуда  его  большей  частью
выгоняли;  то  есть  в  свое время всегда выгоняли, но с большим или меньшим
возмущением. Постепенно, знаете, все делается привычкой; в первый  раз  было
большое негодование, а потом просто очередное событие: надо согнать барана и
выставить вон...
     Был  осел,  который,  как  все ослы, был упрям. И для того чтобы на нем
ездить, прежде всего приходилось охотиться, потому что  у  нас  был  большой
парк  и  осел,  конечно,  предпочитал  пастись  в парке, а не исполнять свои
ослиные обязанности. И мы выходили целой группой, ползали  между  деревьями,
окружали зверя, одни его пугали с одной стороны, он мчался в другую, на него
накидывались, и в конечном итоге после какого-нибудь часа или полутора часов
такой  оживленной  охоты  осел бывал пойман и оседлан. Но этим не кончалось,
потому что он научился, что если до того, как  на  него  наложат  седло,  он
падет  наземь  и  начнет  валяться  на  спине,  то гораздо труднее будет его
оседлать. Местные персы его  отучили  от  этого  тем,  что  вместо  русского
казачьего  седла ему приделали персидское деревянное, и в первый же раз, как
он низвергся и повалился на спину, он мгновенно взлетел с воем,  потому  что
больно  оказалось.  Но  и  этим  еще  не  кончалось,  потому что у него были
принципы: если от него хотят одного, то надо делать другое, и  поэтому  если
вы  хотели,  чтобы  он  куда-то  двигался,  надо было его обмануть, будто вы
хотите, чтобы он не шел. И самым лучшим способом было воссесть очень  высоко
на персидское кресло, поймать осла за хвост и потянуть его назад, и тогда он
быстро шел вперед. Вот воспоминание.
     Еще  у  меня  воспоминание о первой железной дороге. Была на всю Персию
одна железная дорога, приблизительно в пятнадцать километров  длиной,  между
не  то  Тегераном,  не  то Тавризом и местом, которое называлось Керманшах и
почиталось (почему - не помню) местом паломничества. И все шло замечательно,
когда ехали из Керманшаха в город, потому что дорога под гору шла. Но  когда
поезд  должен  был  тянуть  вверх,  он  доходил  до  мостика,  вот такого, с
горбинкой, и тогда все мужчины вылезали, и белые, европейцы,  люди  знатные,
шли  рядом  с  поездом, а люди менее знатные толкали. И когда его протолкнут
через эту  горбинку,  можно  было  снова  садиться  в  поезд  и  даже  очень
благополучно  доехать,  что  было,  в  общем,  очень  занимательно и большим
событием: ну подумайте - пятнадцать километров железной дороги!
     Затем, когда мне было лет семь, я сделал первое великое открытие
из европейской культуры: первый раз в жизни видел автомобиль. Помню, бабушка
подвела меня к машине, поставила и сказала: "Когда ты был маленький, я  тебя
научила,  что  за  лошадью  не стоят, потому что она может лягнуться; теперь
запомни: перед автомобилем не стоят,  потому  что  он  может  пойти".  Тогда
автомобили держались только на тормозах, и поэтому никогда не знаешь, пойдет
или не пойдет.

     - Были у вас какие-нибудь гувернеры?

     - В  Персии  была  русская  няня  на  первых  порах;  потом был период,
примерно с 1918 по 1920 год, когда никого не  было  -  бабушка,  мама;  были
разные  персы,  которые  научили  ездить верхом на осле и подобным вещам. Из
культурной жизни ничего не могу сказать,  потому  что  не  помню,  в  общем,
ничего.  Было  блаженное  время  -  в  школу не ходил, ничему меня не учили,
"развивали", как бабушка говорила. Бабушка у меня  была  замечательная;  она
страшно  много  мне  вслух  читала, так что я не по возрасту много "читал" в
первые годы: "Жизнь животных" Брема, три-четыре тома, все  детские  книги  -
можете  сами себе представить. Бабушка могла читать часами и часами, а я мог
слушать часами и часами. Я лежал на  животе,  рисовал  или  просто  сидел  и
слушал.  И  она  умела  читать;  во-первых,  она  читала  красиво  и хорошо,
во-вторых, она умела сделать паузу в те моменты, когда надо было дать  время
как-то реагировать; периодически она переставала читать, мы ходили гулять, и
она  затевала  разговоры,  о  чем  мы читали: нравственные оценки, чтобы это
дошло до меня не как развлечение, а как вклад, и это  было  очень  ценно,  я
думаю.
     В  1920 году мы начали двигаться из Персии вон: перемена правительства,
передача посольства и т. д. Отец остался, а мать, бабушка и я, мы  пустились
в дорогу куда-то на запад. У нас был дипломатический паспорт на Англию, куда
мы  так  никогда  и не доехали; вернее, доехали, но уже значительно позже, в
1949 году. И вот отчасти верхом, отчасти в коляске проехали по северу Персии
глубокой зимой, под конвоем разбойников, потому что это  было  самое  верное
дело.  В  Персии  в  то  время  можно  было  ездить  под двумя конвоями: или
разбойников, или  персидских  солдат.  И  самое  неверное  дело  был  конвой
персидских  солдат,  потому  что  они  непременно  вас ограбят, но вы на них
жаловаться не можете: как же так? мы же их и не думали  грабить!  мы  же  их
защищали!  кто-то на них напал, но мы не знаем, наверное, переодетые!.. Если
показывались разбойники,  конвой  сразу  исчезал:  зачем  же  солдаты  будут
драться,  рисковать  жизнью,  чтобы  их еще самих ограбили

Размер файла: 97.23 Кбайт
Тип файла: txt (Mime Type: text/plain)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров