Заказ работы

Заказать
Каталог тем

Самые новые

Значок файла Пределы: Метод. указ./ Составители: С.Ф. Гаврикова, И.В. Касымова.–Новокузнецк: ГОУ ВПО «СибГИУ», 2003 (0)
(Методические материалы)

Значок файла Салихов В.А. Основы научных исследований в экономике минерального сырья: Учеб. пособие / СибГИУ. – Новокузнецк, 2004. – 124 с. (0)
(Методические материалы)

Значок файла Дмитрин В.П., Маринченко В.И. Механизированные комплексы для очистных работ. Учебное посо-бие/СибГИУ - Новокузнецк, 2003. – 112 с. (3)
(Методические материалы)

Значок файла Шпайхер Е. Д., Салихов В. А. Месторождения полезных ископаемых и их разведка: Учебное пособие. –2-е изд., перераб. и доп. / СибГИУ. - Новокузнецк, 2003. - 239 с. (2)
(Методические материалы)

Значок файла МЕТОДИЧЕСКИЕ УКАЗАНИЯ К ВЫПОЛНЕНИЮ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ЧАСТИ ДИПЛОМНЫХ ПРОЕКТОВ Для студентов специальности "Металлургия цветных металлов" (0)
(Методические материалы)

Значок файла Учебное пособие по выполнению курсовой работы по дисциплине «Управление производством» Специальность «Металлургия черных металлов» (110100), специализация «Электрометаллургия» (110103) (0)
(Методические материалы)

Значок файла Контрольные задания по математике для студентов заочного факультета. 1 семестр. Контрольные работы №1, №2, №3/Сост.: С.А.Лактионов, С.Ф.Гаврикова, М.С.Волошина, М.И.Журавлева, Н.Д.Калюкина : СибГИУ. –Новокузнецк, 2004.-31с. (4)
(Методические материалы)

Каталог бесплатных ресурсов

Антоний Блум.Без записок

  Мы  раскрываем  страницы  Евангелия,  и  наш  ум  вновь и вновь -- в
который раз!-- поражают слова Иисуса Христа: "Огонь  пришел  Я  низвести  на
землю,  и  как  желал бы, чтобы он уже возгорелся!" Еще ранее сказано было о
Христе устами Иоанна Предтечи, что Он будет крестить -- огнем. Вот,  значит,
как  называется то, что дает Христос: огонь. Вера Христова -- вера огненная.
Таков критерий.
     Но как  может  быть  убедительной  для  неверующего  мира  весть  об
огненной  вере,  если  он, этот мир, не видит огненности в тех, кто называет
себя верующими? Где там огонь? Воздушные замки мечтательности на религиозные
темы, воздушные умствования и теоретизирования, мнения и  суждения  о  вере.
Тепловатая   вода   набожных   эмоций.   Земляная  тяжесть  так  называемого
православного быта (слово-то какое -- "быт"!). Вспыхнет на мгновение  огонь,
озарит, согреет -- и снова погаснет. Но есть люди, в которых огонь горит, не
угасая  ни  на  минуту, ощутимый в каждом их слове, в каждом взгляде. Огонь,
который нельзя подделать, когда его  нет,  но  и  нельзя  скрыть,  когда  он
есть.
     Живущий  в  Лондоне митрополит Антоний Блум, правящий иерарх Русской
Православной Церкви на Британских островах, -- человек острого  и  глубокого
ума,  незаурядной одаренности. Важнее другое свойство, нечасто встречающееся
среди верующих и неверующих: безупречная интеллектуальная  честность.  Самые
благовидные  соображения никогда не побудят его закруглить прямоту мысли. Он
твердо знает и не устает учить нас, что воображаемая  встреча  воображаемого
человека  с  воображаемым  Богом -- это духовная погибель. Поэтому его слово
точно и предметно, абсолютно  свободно  от  прикрас,  тумана,  благообразной
стилизации.  Это не просто литературный стиль -- это стиль духовности. Стиль
православной аскетики, всегда осуждавшей  и  мечтательность,  и  фарисейские
словесные  церемонии  "смиренноглаголания".  Уж  у  него-то ни слушатель, ни
читатель не  наткнется  на  красоты  слога  во  вкусе  Порфирия  Голо-влева.
Понятно,  что к нему тянутся люди нашего столетия, уставшие и от наглой лжи,
и от застенчивой полуправды, и от  имитаций  под  благочестивую  старину.  И
все-таки самые разные люди -- русские и англичане, от носителей православной
традиции  до  хиппи  включительно  --  не  ощущали бы к его проповеди такого
безусловного доверия, если бы присутствие огня  не  было  таким  явственным.
Того  огня,  о  котором  говорил  Христос. Проповедь -- это не всегда слова.
Помню, меня поразило в одной  московской  церкви,  как  после  обедни  сотни
верующих подходили к нему под благословение, и он успевал посмотреть в глаза
каждому  --  каждому!  --  таким огненно-сосредоточенным взглядом, словно во
всей вселенной только двое: этот человек -- и он.
     Владыка Антоний Блум -- очень современный человек  в  лучшем  смысле
этих  слов,  потому  что  он не уклонился от того, чтобы с полной внутренней
честностью перечувствовать и продумать опыт нашего времени.  Потому  что  он
никогда не поддается соблазну -- уйти из реальности в, воображаемую старину.
Но,  будучи  нашим современником, он одновременно современник святых древних
времен, ибо духовные вопросы стоят для него с той же жгучей серьезностью,  с
какой стояли для них. Те же самые вопросы.
     Уже  во  времена святого Симеона Нового Богослова были люди, которые
полагали, что мера святости, некогда возможная, стала невозможной, а  потому
приходится  понизить  требования  к  себе.  Великий мистик XI века учил, что
такое мнение не просто ересь, а всем ересям ересь. Апостол Павел напоминает:
"Иисус Христос вчера, и сегодня, и вовеки".  Это  самое  главное:  христиане
всех  времен  --  современники  друг  другу  потому,  что  они призваны быть
современниками Христа. Все в христианстве --  и  вероучительные  догматы,  и
таинства,   и  обряды,  и  Церковь  как  таинство  таинств  --  должно  быть
реальностью личного отношения к живому Христу. Христианин --  это  тот,  кто
ответил на слова Христа: -"Ты иди за Мною".
     Об  этом  нам  может  рассказать владыка Антоний, потому что он, без
всяких метафор, вправду увидел живого Христа. И как увидел! из глубины боли,
протеста,  озлобленности,  делающих  все   набожные   фразы   былых   времен
невыносимыми.  Из  той  глубины,  в которой человек не может принять ничего,
кроме Бога.

                   С. АВЕРИНЦЕВ.


     - Расскажите, пожалуйста, о вашем детстве.

     - У  меня  очень  мало  воспоминаний  детства;  у  меня  почему-то   не
задерживаются воспоминания. Отчасти потому, что очень многое наслоилось одно
на  другое,  как  на  иконах:  за  пятым слоем не всегда разберешь первый; а
отчасти потому, что я очень рано научился --  или  меня  научили,--  что,  в
общем,  твоя  жизнь  не представляет никакого интереса, интерес представляет
только то, для чего ты живешь. И поэтому я никогда не старался запоминать ни
события, ни последовательность их, раз это никакого отношения ни к  чему  не
имеет...  Прав  я или не прав, это дело другое, но так меня прошколили очень
рано. И поэтому у меня в воспоминаниях очень много пробелов.
     Родился я случайно в Лозанне, в Швейцарии (19 июня  1914  года);
дед  мой  Скрябин, с материнской стороны, был русским консулом на Востоке, в
тогдашней Оттоманской империи, сначала в Турции, в Анатолии, а затем  в  той
части,  которая  теперь  Греция, и мой отец встретился с этой семьей, потому
что тоже шел по дипломатической линии и был в Эрзеруме  секретарем  у  моего
будущего  деда.  Дед мой был тогда уже в отставке и проводил время в Лозанне
(1912--1913 годы), отец же был в этот период назначен искусственно  консулом
в  Коломбо.  Это  было  назначение,  но  туда никто не ездил, потому что там
ничего  не  происходило,  и  человека  употребляли  на  что-нибудь   другое,
полезное,  но  он  числился  в  Коломбо.  И  вот  чтобы  отдохнуть  от своих
коломбских трудов, они с моей матерью поехали в Швейцарию к ее отцу  и  моей
бабушке.
     Бабушка, мать моей матери, родилась в Италии -- тогда это была Австрия;
она родилась  в  Триесте,  но  Триест  в то время входил в Австро-Венгерскую
империю; про ее отца я знал только, что его звали Илья, потому  что  бабушка
была   Ильинична;   они  были  итальянцы.  Мать  моей  бабушки  позже  стала
православной с именем Ксения; когда бабушка вышла замуж, ее  мать  уже  была
вдова и уехала с ними в Россию.
     Было их три сестры; старшая была умная, живая, энергичная (впоследствии
она была  замужем  за австрийцем) и до поздней старости осталась такой же; и
жертвенная была до конца. Она болела диабетом, и напоследок у нее  случилась
гангрена, хотели оперировать, ей тогда было лет под восемьдесят, она сказала
-- нет,  ей  все  равно  умирать  скоро,  операция будет стоить денег, а эти
деньги она может оставить сестре; так она и умерла. Так  это  мужественно  и
красиво.  Младшая  же  бабушкина  сестра  была  замужем за хорватом и крайне
несчастна.
     Мой дед Скрябин был в Триесте русским  консулом,  познакомился  с  этой
семьей  и решил жениться на бабушке, к большому негодованию ее семьи, потому
что замуж сначала следовало выдавать, конечно,  старшую  сестру,  а  бабушка
средняя  была.  И  вот  семнадцати  лет она вышла замуж. Она была, наверное,
удивительно чистосердечная и наивная, потому что и в девяносто пять лет  она
была  удивительно  наивна  и  чистосердечна.  Она,  например,  не могла себе
представить, чтобы ей соврали; вы могли ей рассказать самую невозможную вещь
-- она на вас смотрела  такими  детскими,  теплыми,  доверчивыми  глазами  и
говорила: это правда?!

     - Вы пробовали? В каких случаях? При необходимости?

     - Конечно,   пробовал.   Без  необходимости,  а  просто  ей  расскажешь
что-нибудь несосветимое, чтобы рассмешить ее, как анекдот рассказывают.  Она
и  я никогда не умели вовремя рассмеяться; когда нам рассказывали что-нибудь
смешное, мы всегда сидели и думали. Когда мама нам  рассказывала  что-нибудь
смешное,  она  нас  сажала  рядом на диван и говорила: я вам сейчас расскажу
что-то смешное, когда  я  вам  подам  знак,  вы  смейтесь,  а  потом  будете
думать...
     Дедушка  решил  учить  ее русскому; дал ей грамматику и полное собрание
сочинений Тургенева, словарь и сказал: вот теперь читай и учись.  И  бабушка
действительно до конца своей жизни говорила тургеневским языком; она никогда
очень  хорошо  по-русски не говорила, но говорила языком Тургенева, и подбор
слов был такой.

     - Вы, значит, еще и итальянец?

     - Очень мало, я думаю; у меня такая реакция антиитальянская, они мне по
характеру совершенно не подходят. Вот страна, где я ни за что  не  хотел  бы
жить; я ездил, когда был экзархом, в Италию, и всегда с таким чувством: Боже
мой!  надо  в  Италию...  У меня всегда было такое чувство, что Италия - это
опера в жизни: ничего реального. Мне не нравится итальянский  язык,  мне  не
нравится  их  вечная возбужденность, драматичность, так что Италия, пожалуй,
из всех стран, которые я знаю, - последняя страна, где бы я поселился.
     После свадьбы с дедушкой они приехали в Россию. Позже мой дед служил на
Востоке, а мама тогда была в Смольном и приехала  на  каникулы  к  родителям
(шесть  дней  на  поезде  из  Петербурга  до  персидской границы, а потом на
лошадях до  Эрзерума),  где  и  познакомилась  с  моим  отцом,  который  был
драгоманом,  то есть, говоря по-русски, переводчиком в посольстве. Потом дед
кончил срок своей службы, и, как я сказал, они уехали в Швейцарию - моя мать
уже была замужем за моим отцом. А потом была война, и на войне погиб  первый
бабушкин  сын;  потом, в 1915 году, умер Саша, композитор; к тому времени мы
сами - мои родители и я, с бабушкой же, - попали в Персию (отец был назначен
туда). Бабушка всегда была на буксире, она пассивная была, очень пассивная.

     - А мать была, видимо, наоборот, очень интенсивная?

     - Она интенсивная не была, она была энергичная, мужественная. Например,
она ездила с отцом по всем горам, ездила верхом  хорошо,  играла  в  теннис,
охотилась  на кабана и на тигра - все это она могла делать. Другое дело, что
она  совсем  не  была  подготовлена  к  эмигрантской  жизни,  но  она  знала
французский,  знала  русский,  знала  немецкий,  знала  английский,  и  это,
конечно, ее спасло, потому что, когда  мы  приехали  на  Запад,  время  было
плохое,  был  1921  год и была безработица, но тем не менее со знанием языка
можно  было  что-то  получить;  потом  она  научилась  стучать  на  машинке,
научилась стенографии и работала уже всю жизнь.
     Как  отцовские  предки  попали  в Россию, мне неясно; я знаю, что они в
петровское время из Северной Шотландии попали в Россию, там и осели. Мой дед
со  стороны  отца  еще  переписывался  с  двоюродной  сестрой,   жившей   на
северо-западе   Уэстерн-Хайлендс;  она  была  уже  старушка,  жила  одна,  в
совершенном одиночестве, далеко от всего и, по-видимому,  была  мужественная
старушка. Единственный анекдот, который я о ней знаю, это из письма, где она
рассказывала  деду, что ночью услышала, как кто-то лезет вверх по стене; она
посмотрела и увидела, что на второй этаж  подымается  по  водосточной  трубе
вор,  взяла  топор,  подождала,  чтобы он взялся за подоконник, отрубила ему
руки, закрыла окно и легла спать. И все это  она  таким  естественным  тоном
описывала  -  мол,  вот какие бывают неприятности; когда живешь одна. Больше
всего меня поразило, что она могла закрыть окно и лечь  спать;  остальное  -
его дело.
     Жили  они  в  Москве,  дедушка  был  врачом, а отец учился дома с двумя
братьями  и  сестрой;  причем  дед  требовал,  чтобы  они  полдня   говорили
по-русски,  потому что естественно - местное наречие; а другие полдня - один
день по-латыни, другой день по-гречески сверх русского и одного иностранного
языка, который надо было учить для аттестата зрелости,  -  это  дома.  Ну  а
потом  он поступил на математический, кончил и оттуда - в школу министерства
иностранных дел, дипломатическую школу, где проходили восточные языки и  то,
что нужно было для дипломатической службы.
     Отец  рано  начал  ездить  на Восток; еще семнадцати-восемнадцатилетним
юношей он ездил на Восток летом, во время каникул,  верхом  один  через  всю
Россию,  Турцию  - это считалось полезным. Про его братьев я ничего не знаю,
они оба умерли; один был расстрелян, другой умер, кажется, от аппендицита. А
сестра была замужем в Москве за одним из ранних большевиков; но я  не  знаю,
что  с  ней  сталось, и не могу вспомнить фамилию; долго помнил, а теперь не
могу вспомнить. Вдруг бы оказалось, что кто-то еще  существует:  со  стороны
отца у меня ведь никого нет...
     Моя  бабушка  с  папиной  стороны  была  моей крестной; на крестинах не
присутствовала, только "числилась" - вообще это, думаю, не особенно  всерьез
принималось,  судя  по тому, что никто из моих никогда в церковь не ходил до
того, как впоследствии я стал ходить и стал их "водить"; отец  начал  ходить
до  меня,  но  это было уже значительно позже, после революции, конец 20-х -
начало 30-х годов.
     В Лозанне в 1961 году я встретил священника, который меня крестил. Была
очень забавная встреча, потому что я приехал туда молодым епископом (молодым
по хиротонии), встретил его, говорю: -"Отец Константин, я так рад вас  снова
повидать!" Он на меня посмотрел, говорит: -"Простите, вы, вероятно, путаете,
мы,  по-моему,  с вами не встречались". Я говорю: -"Отец Константин! Как вам
не стыдно, мы же с вами знакомы годами - и вы  меня  не  узнаете?"  -  "Нет,
простите,  не  узнаю..." -- "Как же, вы же меня крестили!.." Ну, он пришел в
большое возбуждение, позвал своих  прихожан,  которые  там  были:  смотрите,
говорит,  я  крестил  архиерея!..  А  в следующее воскресенье я был у него в
церкви, посередине церкви была книга,  где  записываются  крестины,  он  мне
показал, говорит: - "Что же это значит, я вас крестил Андреем - почему же вы
теперь  Антоний?"  В  общем,  претензия,  почему я переменил имя. А потом он
служил и читал Евангелие по-русски, и я  не  узнал,  к  сожалению,  что  это
русский   язык  был...  Говорили  мы  с  ним  по  -  французски,  служил  он
по-гречески, а Евангелие в мою честь читал на русском языке, -- хорошо,  что
кто-то  мне  подсказал:  вы  заметили,  как он старался вас ублажить, как он
замечательно по-русски читает?.. Ну, я с осторожностью его поблагодарил.
     Ну вот, месяца два после моего  рожденья  мы  прожили  с  родителями  в
Лозанне,  а  потом  вернулись  в Россию. Сначала жили в Москве, в теперешнем
скрябинском музее, а в 1915--1916  году  мой  отец  был  снова  назначен  на
Восток,  и  мы  уехали  в  Персию.  И там я провел вторую часть относительно
раннего детства, лет до семи.
     Воспоминаний о Персии у меня ясных нет, только отрывочные.  Я,  скажем,
глазами  сейчас  вижу целый ряд мест, но я не мог бы сказать, где эти места.
Например, вижу большие городские ворота; это,  может  быть,  Тегеран,  может
быть,  Тавриз,  а  может быть, и нет; почему-то мне сдается, что это Тегеран
или Тавриз. Затем мы очень много  ездили,  жили  примерно  в  десяти  разных
местах.
     Потом  у  меня воспоминание (мне было лет, я думаю, пять-шесть), как мы
поселились недалеко,  опять  -  таки,  кажется,  от  Тегерана,  в  особняке,
окруженном  большим  садом. Мы ходили его смотреть. Это был довольно большой
дом, весь сад зарос и высох, и я помню, как я  ходил  и  ногами  волочил  по
сухой траве, потому что мне нравился треск этой высохшей травы.
     Помню,  у  меня был собственный баран и была собственная собака; собаку
разорвали другие уличные собаки, а барана разорвал чей-то пес, так  что  все
это было очень трагично. У барана были своеобразные привычки: он каждое утро
приходил  в  гостиную, зубами вынимал изо всех ваз цветы и их не ел, но клал
на стол рядом с вазой и потом ложился в кресло, откуда  его  большей  частью
выгоняли;  то  есть  в  свое время всегда выгоняли, но с большим или меньшим
возмущением. Постепенно, знаете, все делается привычкой; в первый  раз  было
большое негодование, а потом просто очередное событие: надо согнать барана и
выставить вон...
     Был  осел,  который,  как  все ослы, был упрям. И для того чтобы на нем
ездить, прежде всего приходилось охотиться, потому что  у  нас  был  большой
парк  и  осел,  конечно,  предпочитал  пастись  в парке, а не исполнять свои
ослиные обязанности. И мы выходили целой группой, ползали  между  деревьями,
окружали зверя, одни его пугали с одной стороны, он мчался в другую, на него
накидывались, и в конечном итоге после какого-нибудь часа или полутора часов
такой  оживленной  охоты  осел бывал пойман и оседлан. Но этим не кончалось,
потому что он научился, что если до того, как  на  него  наложат  седло,  он
падет  наземь  и  начнет  валяться  на  спине,  то гораздо труднее будет его
оседлать. Местные персы его  отучили  от  этого  тем,  что  вместо  русского
казачьего  седла ему приделали персидское деревянное, и в первый же раз, как
он низвергся и повалился на спину, он мгновенно взлетел с воем,  потому  что
больно  оказалось.  Но  и  этим  еще  не  кончалось,  потому что у него были
принципы: если от него хотят одного, то надо делать другое, и  поэтому  если
вы  хотели,  чтобы  он  куда-то  двигался,  надо было его обмануть, будто вы
хотите, чтобы он не шел. И самым лучшим способом было воссесть очень  высоко
на персидское кресло, поймать осла за хвост и потянуть его назад, и тогда он
быстро шел вперед. Вот воспоминание.
     Еще  у  меня  воспоминание о первой железной дороге. Была на всю Персию
одна железная дорога, приблизительно в пятнадцать километров  длиной,  между
не  то  Тегераном,  не  то Тавризом и местом, которое называлось Керманшах и
почиталось (почему - не помню) местом паломничества. И все шло замечательно,
когда ехали из Керманшаха в город, потому что дорога под гору шла. Но  когда
поезд  должен  был  тянуть  вверх,  он  доходил  до  мостика,  вот такого, с
горбинкой, и тогда все мужчины вылезали, и белые, европейцы,  люди  знатные,
шли  рядом  с  поездом, а люди менее знатные толкали. И когда его протолкнут
через эту  горбинку,  можно  было  снова  садиться  в  поезд  и  даже  очень
благополучно  доехать,  что  было,  в  общем,  очень  занимательно и большим
событием: ну подумайте - пятнадцать километров железной дороги!
     Затем, когда мне было лет семь, я сделал первое великое открытие
из европейской культуры: первый раз в жизни видел автомобиль. Помню, бабушка
подвела меня к машине, поставила и сказала: "Когда ты был маленький, я  тебя
научила,  что  за  лошадью  не стоят, потому что она может лягнуться; теперь
запомни: перед автомобилем не стоят,  потому  что  он  может  пойти".  Тогда
автомобили держались только на тормозах, и поэтому никогда не знаешь, пойдет
или не пойдет.

     - Были у вас какие-нибудь гувернеры?

     - В  Персии  была  русская  няня  на  первых  порах;  потом был период,
примерно с 1918 по 1920 год, когда никого не  было  -  бабушка,  мама;  были
разные  персы,  которые  научили  ездить верхом на осле и подобным вещам. Из
культурной жизни ничего не могу сказать,  потому  что  не  помню,  в  общем,
ничего.  Было  блаженное  время  -  в  школу не ходил, ничему меня не учили,
"развивали", как бабушка говорила. Бабушка у меня  была  замечательная;  она
страшно  много  мне  вслух  читала, так что я не по возрасту много "читал" в
первые годы: "Жизнь животных" Брема, три-четыре тома, все  детские  книги  -
можете  сами себе представить. Бабушка могла читать часами и часами, а я мог
слушать часами и часами. Я лежал на  животе,  рисовал  или  просто  сидел  и
слушал.  И  она  умела  читать;  во-первых,  она  читала  красиво  и хорошо,
во-вторых, она умела сделать паузу в те моменты, когда надо было дать  время
как-то реагировать; периодически она переставала читать, мы ходили гулять, и
она  затевала  разговоры,  о  чем  мы читали: нравственные оценки, чтобы это
дошло до меня не как развлечение, а как вклад, и это  было  очень  ценно,  я
думаю.
     В  1920 году мы начали двигаться из Персии вон: перемена правительства,
передача посольства и т. д. Отец остался, а мать, бабушка и я, мы  пустились
в дорогу куда-то на запад. У нас был дипломатический паспорт на Англию, куда
мы  так  никогда  и не доехали; вернее, доехали, но уже значительно позже, в
1949 году. И вот отчасти верхом, отчасти в коляске проехали по северу Персии
глубокой зимой, под конвоем разбойников, потому что это  было  самое  верное
дело.  В  Персии  в  то  время  можно  было  ездить  под двумя конвоями: или
разбойников, или  персидских  солдат.  И  самое  неверное  дело  был  конвой
персидских  солдат,  потому  что  они  непременно  вас ограбят, но вы на них
жаловаться не можете: как же так? мы же их и не думали  грабить!  мы  же  их
защищали!  кто-то на них напал, но мы не знаем, наверное, переодетые!.. Если
показывались разбойники,  конвой  сразу  исчезал:  зачем  же  солдаты  будут
драться,  рисковать  жизнью,  чтобы  их еще самих ограбили

Размер файла: 97.23 Кбайт
Тип файла: txt (Mime Type: text/plain)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров