Заказ работы

Заказать
Каталог тем
Каталог бесплатных ресурсов

Элиас Канетти. Масса и власть

 Ничего  так  не  боится человек, как  непонятного прикосновения.  Когда
случайно дотрагиваешься до чего-то, хочется увидеть, хочется  узнать  или по
крайней  мере  догадаться,  что   это.  Человек  всегда  старается  избегать
чужеродного  прикосновения.  Внезапное касание  ночью  или  вообще в темноте
может сделать этот страх паническим. Даже одежда не обеспечивает достаточной
безопасности:  ее так легко разорвать, так легко добраться  до твоей  голой,
гладкой, беззащитной плоти.
     Эта  боязнь прикосновения побуждает  людей всячески  отгораживаться  от
окружающих. Они запираются в  домах, куда никто  не имеет  нрава  ступить, и
лишь  IBM чувствуют себя  в  относительной безопасности. Взломщика боятся не
только  потому,  что  он  может  ограбить,  страшно,  что  кто-то  внезапно,
неожиданно схватит тебя из  темноты. Рука с огромными когтями обычный символ
этого страха. Отсюда во многом двойственный смысл немецкого слова angreifen.
Оно может означать и безобидное прикосновение, и опасное нападение, причем в
первом значении  всегда  присутствует опенок  второго.  Основное же значение
существительного Angriff уже исключительно отрицательное: нападение, атака.
     Нежелание с  кем-либо соприкоснуться сказывается  и  на нашем поведении
среди  других. Характер наших  движений  на  улице, в толпе, в ресторанах, в
поездах  и  автобусах во  многом  определяется этим  страхом. Даже когда  мы
оказываемся совсем рядом с другими людьми, ясно их видим и прекрасно  знаем,
кто это, мы по возможности избегаем  соприкосновений.  Коли же, напротив, мы
рады  коснуться кого-то, значит, этот человек оказался нам просто приятен, и
сближение происходи! по пашей инициативе.
     Быстрота, с какой мы извиняемся, нечаянно кого-то задев, напряженность,
с какой обычно ждешь извинения, резкая и подчас не только словесная реакция,
если  его  не  последует, неприязнь  и враждебность, которую  испытываешь  к
"злоумышленнику",  даже когда не  думаешь, что у него  и впрямь были  дурные
намерения, весь этот сложный клубок чувств вокруг чужеродного прикосновения,
вея эта крайняя раздражительность, возбудимость  свидетельствуют о  том, что
здесь оказывается задето что-то затаенное в самой глубине души, что-то вечно
недремлющее  и  коварное, что-то  никогда  не покидающее  человека,  однажды
установившего границы  своей личности. Такого рода страх может лишить и сна,
во время которого ты еще беззащитней.
     Освободить человека от этого страха перед  прикосновением способна лишь
масса. Только в ней страх переходит в свою противоположность. Для этою нужна
плотная  масса, когда  тела  прижаты  друг  к  другу,  плотная  и но  своему
внутреннему состоянию, то есть когда даже не  обращаешь  внимания,  что тебя
кто-то  "теснит". Стоит однажды  ощутить себя частицей массы, как перестаешь
бояться ее  прикосновения.  Здесь  в  идеальном  случае  вес  равны.  Теряют
значение все  различия,  в  том  числе  и  различие  пола. Здесь,  сдавливая
другого, сдавливаешь сам себя, чувствуя его,  чувствуешь  себя  самого.  Вес
вдруг начинает происходить как бы  внутри одного тела.  Видимо,  это одна из
причин, почему массе присуще  стремление сплачиваться  тесней: в  основе его
желание  как  можно  в большей степени  освободить  каждого в отдельности от
страха прикосновения. Чем плотней  люди прижаты друг  к другу, тем сильней в
них чувство, что они не боятся друг друга. Этот переход боями  прикосновения
в  другое,  качество  свойство  массы.  Облегчение, которое  в ней начинаешь
испытывать  и о котором еще пойдет речь  в другой связи, становится наиболее
ощутимо при самой большой ее плотности.


Открытая и закрытая масса

     Масса, вдруг  возникающая там, где только что ничего не  было,  явление
столь  же  загадочное,  сколь  и  универсальное.  Стояли,  допустим,  вместе
несколько  человек, пять,  десять,  от силы двенадцать, не  больше.  Не было
никаких  объявлений, никто ничего не ждал. И вдруг  все уже черно  от людей.
Они  стекаются  сюда   отовсюду,  как  будто   движение   по  улицам   стало
односторонним. Многие понятия не имеют, что случилось, спроси их об атом они
не  смогут ответить;  и  все-таки  они спешат  присоединиться  к  толпе.  Их
движению  присуща  решительность,  свидетельствующая  отнюдь  не  о  простом
любопытстве.  Можно сказать,  что движение  одного оказывается заразительным
для другою, но дело не только в этом: у них есть цель. Она появилась прежде,
чем  они это осознали; цель самое черное место, место, где собралось  больше
всего людей.
     Об этой ярко выраженной форме спонтанной массы следует кое-что сказать.
В месте своего возникновения, то есть собственно в своем ядре, она не так уж
спонтанна, как  кажется.  Но в остальном, если  не  считать пяти, десяти или
двенадцати   человек,   с   которых   она   началась,   масса  действительно
характеризуется этим свойством. Возникнув однажды, она стремится возрастать.
Стремление  к росту первое и главнейшее свойство массы. Она готова захватить
каждого,  кого  только можно. Всякий, имеющий  облик человеческого существа,
может к ней примкнуть. Естественная масса есть открытая  масса: для ее роста
вообще не существует никаких границ. Она не признает домов, дверей и замков;
ей подозрительны те,  кто от нее запирается. Слово  "открытая" здесь следует
понимать во всех смыслах, она такова всюду и во  всех направлениях. Открытая
масса  существует,  покуда   она  растет.  Как  только  рост   прекращается,
начинается ее распад.
     Ибо  распадается масса  так  же внезапно, как возникает.  В  этой своей
спонтанной форме она образование чувствительное. Открытость, позволяющая  ей
расти, одновременно  опасна для нее. Предчувствие грозящего  распада  всегда
присутствует в ней. Она пытается избежать его, стараясь  быстрее расти.  Она
вбирает в себя всех, кого только можно, по, когда никого больше не остается,
распад становится неизбежным.
     Противоположностью   открытой    массе,    которая   может   расти   до
бесконечности,  которая  есть  повсюду  и   именно   потому  претендует   на
универсальность, является закрытая масса.
     Эта отказывается  от  роста,  для нее самое  главное  устойчивость.  Ее
примечательная черта наличие границы.  Закрытая масса  держится стойко.  Она
создает  для себя  место, где обособляется; есть  как бы  предназначенное ей
пространство, которое она должна  заполнит!,.  Его можно сравнить с сосудом,
куда наливается жидкость:  известно,  сколько жидкости  войдет в этот сосуд.
Доступ на ее  территорию  ограничен,  туда не попадешь  так просто.  Границы
уважаются. Эти границы могут быть каменными, в виде крепких стен. Может быть
установлен  особый  акт  приема, может существовать  определенный взнос  для
входа. Когда  пространство  оказывается заполнено  достаточно  плотно,  туда
никто  больше не допускается.  Если какая-то  часть желающих осталась за его
пределами,  в  расчет  всегда берется  лишь плотная  масса внутри  закрытого
пространства, остальные не считаются принадлежащими к ней всерьез.
     Граница  препятствует нерегулируемому  приросту,  но  она затрудняет  и
замедляет также  возможность распада.  Теряя в росте,  масса  соответственно
приобретает  в  устойчивости. Она защищена от  внешних  воздействии, которые
могут бить  для нее  враждебны и  опасны. Но особенно  много значит  для нес
возможность  повторения. Перспектива  собираться  вновь  и вновь всякий  раз
позволяет массе избежать  распада. Ее  ждет какое-то здание, оно  существует
специально ради нес, и, покуда оно  существует, масса будет собираться здесь
и впредь. Это  пространство принадлежит ей даже  во  время отлива, и в своей
пустоте оно предвещает время прилива.

Разрядка

     Важнейший процесс,, происходящий внутри массы, разрядка. До псе массы в
co6ci  венном  смысле  слова еще  не  существует,  по-настоящему  се создает
разрядка.  Это миг, когда все  принадлежащие  к  ней отбрасывают различия  и
чувствуют себя равными.
     Имеются  в   виду   прежде  всего  обусловленные   внешне  должностные,
социальные,  имущественные различия. Каждый  по  отдельности человек  обычно
очень  хорошо  их  чувствует. Они  тяжело его гнетут,  поневоле и  неизбежно
разъединяют  людей.  Человек,  занимающий   определенное,   надежное  место,
чувствует  себя  вправе  никого  к  себе близко  не  подпускать.  Он  стоит,
выразительный,  полный  уважения к  себе,  словно  ветряная  мельница  среди
просторной  равнины;  до  следующей  мельницы  далеко,  между   ними  пустое
пространство.  Вся известная ему жизнь основана  на чувстве  дистанции; дом,
которым он владеет и в котором  запирается, должность,  которую он занимает,
положение,  к которому  он  стремится,  все  служит тому, чтобы  укрепить  и
увеличить расстояние между ним и другим. Свобода какого-либо более глубокого
движения  от  человека  к  человеку ограниченна.  Вес  порывы,  все ответные
попытки  иссякают, как  в пустыне. Никому  не дано  приблизиться к  другому,
никому  не  дано  сравняться с другим. Прочно утвердившиеся иерархии в любой
области  жизни не  позволяют никому дотянуться до  более высокого уровня или
опуститься  на  более низкий, разве  что чисто внешне.  В  разных  обществах
соотношения  этих  дистанций  между людьми  бывают  различными.  В некоторых
решающую  роль играет происхождение,  в других род занятий или имущественное
положение.
     Здесь  не  место  подробно  характеризовать  яти  субординации.   Важно
отметить,  что они существуют повсюду, повсюду осознаются и решающим образом
определяют  отношения между людьми. Удовольствие занимать в  иерархии  более
высокое положение не  компенсирует  утраты в  свободе  движения. Застывший и
мрачный, человек стоит на отдалении от других. Па его  плечах тяжкий груз, и
он не может сдвинуться с места. Он забывает, что сам  взвалил ату тяжесть на
себя, и  мечтает от нее освободиться. Но как ему  это сделать? Что  бы он ни
решил,  как бы ни старался,  он живет  среди других, которые сведут  вес его
усилия  на  нет.  Пока  они  сами  продолжают  соблюдать дистанцию,  ему  не
приблизиться к ним ни на шаг.
     Освободиться or этого  сознания дистанции можно лишь сообща. Именно это
и  происходит  в  массе.   Разрядка   позволяет  отбросить  все  различия  и
почувствовать   себя  равными.  В   тесноте,  когда  между  людьми  уже  нет
расстояния, когда тело прижато  к  телу, каждый ощущает  другого как  самого
себя. Облегчение  от этого  огромно. Ради этого счастливого мгновения, когда
никто не чувствует себя больше, лучше другого, люди соединяются в массу.
     По миг разрядки, столь желанный и  столь счастливый, таит в себе и свои
опасности.  Уязвима главная иллюзия, которую он  порождает: ведь люди, вдруг
ощутившие   себя  равными,  не  стали  равными  взаправду  и  навсегда.  Они
возвращаются каждый в свой дом, ложатся спать  каждый в свою постель. Каждый
сохраняет  свое  имущество. Никто не отказывается от своего имени.  Никто не
прогоняет  своих родственников. Никто не убегает от  своей семьи. Лишь когда
дело доходит до действительно  серьезных перемен, люди порывают старые связи
и  вступают  в новые.  Такого  рода  союзы,  которые  по своей природе могут
охватить  лишь  ограниченное  число  участников  и,  чтобы  обеспечить  свою
устойчивость,  должны устанавливать  жесткие правила, я  называю кристаллами
масс. О них еще будет сказано подробней.
     Но сама масса распадается.  Она чувствует, что  распадется.  Она боится
распада. Она  может сохраниться  лишь в  том случае,  сели  процесс разрядки
продолжится, если  он вовлечет в себя людей,  примкнувших  к ней. Лишь  рост
массы  дает возможность  принадлежащим  к ней не  возвращаться к грузу своих
частных тягот.


Жажда разрушения

     О  страсти массы к разрушению  говорится часто, это первое, что  в  ней
бросается  в глаза, и  нельзя отрицать, что эту  страсть действительно можно
наблюдать всюду,  в самых разных странах и культурах. Все это констатируют и
осуждают, но никто по-настоящему не объясняет.
     Больше всего масса любит разрушать дома и предметы. Поскольку имеются в
виду  чаще всего  предметы  хрупкие, такие,  как  оконные  стекла,  зеркала,
горшки,  картины, посуда, принято | читать, что  именно хрупкость  предметов
побуждает  массы их разрушать. Несомненно, шум разрушения,  звук разбиваемой
посуды, звон оконных стекол немало добавляет к удовольствию от процесса: это
мощные звуки  новой жизни,  крик новорожденного. То, что  их легко  вызвать,
делает  их  еще  более  желанными,  все  кричит  на разные  голоса,  и  вещи
рукоплещут, звеня. Особенно бывает нужен, очевидно,  такого рода шум в самом
начале, когда собралось  еще  не слишком много народа и событий еще мало или
вовсе не произошло.  Шум сулит приход подкрепления, на нею  надеются, в  нем
видят  счастливое предвестие грядущих дел. Но неверно было бы  полагать, что
решающую  роль   здесь  играет  легкость  разрушения.  Набрасывались  и   на
скульптуры из твердого камня и не успокаивались, покуда не  уродовали  их до
неузнаваемое!   и.  Христиане  отбивали  головы  и  руки   греческим  богам.
Реформаторы  и  революционеры порой низвергали изображения  святынь с  таких
высот, что  это  бывало небезопасно  для жизни,  а камень, который  пытались
разрушить,  нередко  оказывался таким твердым, что  цели удавалось  добиться
лишь отчасти.
     Разрушение  произведений  искусства,  которые что-то  изображают,  есть
разрушение  иерархии,  которую  больше   не  признают.  Атаке   подвергаются
установленные дистанции, для  всех очевидные  и общепризнанные. Их прочность
соответствует  их  незыблемости, они  существовали  издавна,  как  полагают,
испокон веков, стояли прямо и непоколебимо; и невозможно было приблизиться к
ним с враждебными намерениями. Теперь они низвергнуты и разбиты на  куски. В
этом акте осуществилась разрядка.
     Но она не всегда заходит так далеко.  Обычное разрушение, о котором шла
речь вначале, есть не что иное, как атака на всяческие границы. Окна и двери
принадлежность домов, они самая уязвимая их часть, ограничивающая внутреннее
пространство от внешнею мира. Если  разбить двери и окна, дом  потеряет свою
индивидуальность. Кто угодно и  когда угодно может туда войти, ничто и никто
внутри  не защищены. Но в этих домах  обычно прячутся,  как  считают,  люди,
пытавшиеся  обособиться  от массы,  ее  враги. Теперь  то,  что их отделяло,
разрушено.  Между ними и массой нет ничего. Они могут выйти и присоединиться
к пей. Можно их заставить сделать это.
     Но и  это еще не все.  Каждый в отдельности человек испытывает чувство,
что в массе он выходит  за пределы своей личности. Он ощущает облегчение  от
тою, что утратили силу  псе  дистанции, заставлявшие его замыкаться  в самом
себе, отбрасывавшие  его назад. Освободившие!,  or этою груза, он  чувствует
себя  свободным, а  значит,  может преступить  собственные границы. То,  что
произошло с  ним, должно произойти также с другими, он ждет подобною от них.
Какой-нибудь глиняный горшок раздражает его тем, что  это, в сущности,  тоже
граница. В доме его раздражают закрытые двери. Ритуалы и церемонии, все, что
способствует  сохранению дистанции,  он  ощущает как  угрозу, и это  для нею
невыносимо. Повсюду массу пытаются расчленить,  вернуть в заранее навязанные
пределы. Она ненавидит свои будущие тюрьмы, которые были для нее  тюрьмами и
прежде. Ничем не прикрытой массе все кажется Бастилией.
     Самое впечатляющее  из всех  разрушительных  средств  огонь.  Он  виден
издалека  и  привлекает других. Он разрушает необратимо. После огня ничто не
вернется в прежнее состояние. Масса, разжигающая огонь, чувствует, что перед
ней не устоит ничто. Пока он распространяется, ее сила растет. Он уничтожает
все враждебное ей. Огонь, как еще будет показано, самый мощный символ массы.
Как и она, он после всех причиненных им разрушений должен утихнуть.


Прорыв

     Открытая  масса это масса в собственном смысле слова, которая  свободно
отдается своему естественному  стремлению к росту. Открытая  масса  не имеет
ясного чувства или представления, насколько большой она могла бы  стать. Она
не  привязана  ни   к   какому  заранее  известному  помещению,  которое  ей
требовалось бы  заполнить. Ее размер  не  определен;  она  склонна расти  до
бесконечности, а для этого ей нужно лишь одно: больше и больше людей. В этом
голом  состоянии  масса особенно приметна.  При атом она  воспринимается как
что-то  необычное, а поскольку  она рано  или  поздно распадается, ее трудно
сполна оценить. Наверно,  к  ней  и дальше не относились бы с  доста1  очной
серьезностью, если  бы чудовищный  прирост  населения и быстрое  разрастание
городов,  характерное  для  нашей  современной эпохи, не  способствовали все
более частому ее возникновению.
     Закрытые массы прошлою, о которых еще будет  идти  речь, превратились в
организации для  посвященных. Своеобразное  состояние,  характерное  для  их
участников,  кажется  чем-то  естественным;  ведь   собирались  всегда  ради
какой-то  определенной  цели:  религиозной,  торжественной  или  военной,  и
состояние, казалось  бы,  определялось  этой целью. Пришедший  на  проповедь
наверняка  пребывал в искреннем убеждении, что ею интересует проповедь, и он
бы удивился, а может быть  и возмутился, скажи ему кто-то, что больше  самой
проповеди ему  приятно  множество  присутствующих. Смысл  всех  церемоний  и
правил,  характерных  для таких  организаций,  в сущности,  yдержание массы:
лучше   надежная  церковь,  полная  верующих,  чем   весь   ненадежный  мир.
Равномерность   посещения   церкви,  привычное   и   неизменное   повторение
определенных  ритуалов  обеспечивали массе своего рода массовые переживания,
только введенные в какое-то  русло, рамки. Исполнение этих  обрядов в строго
определенное время заменяет потребность в чем-то более суровом и сильном.
     Возможно, таких учреждений было  бы  достаточно, оставайся число  людей
примерно  одинаковым.  Но  в  города  прибывает  все  больше  жителей,  рост
народонаселения  в последние сто  лет происходит нарастающими  темпами.  Тем
самым создавались и предпосылки для образования новых, более крупных масс, и
ничто, в том  числе самое опытное и умелое руководство, не способно было при
таких условиях остановить этот процесс.
     Выступления  против традиционного церемониала, о  которых  рассказывает
история  религии, всегда были направлены против ограничения массы, которая в
конечном  счете хотела вновь ощутить свой рост. Вспомним Нагорную  проповедь
Нового завета: она звучала под открытыми небесами, ее могли слушать  тысячи,
и она была направлена в этом  нет никакого  сомнения против ограничительного
церемониала официального храма. Вспомним стремление христианства  во времена
апостола  Павла * вырваться  из  национальных,  племенных границ еврейства и
стать универсальной религией для всех людей. Вспомним о презрении буддизма к
кастовой системе тогдашней Индии.
     Событиями подобного рода богата и внутренняя  история отдельных мировых
религий. Храм, каста, церковь всегда  оказываются слишком тесными. Крестовые
походы  порождают массы таких размеров,  что их не могло бы вместить ни одно
церковное  здание  тогдашнего  мира.  Позднее  флагелланты  устраивают  свои
действа на. глазах у целых  городов, причем они еще путешествуют из города в
город. Проповедник  Весли  *  еще  в  XVIII веке  организует  свое  движение
методистов,  устраивая  проповеди под  открытым небом. Он прекрасно сознает,
как важно привлечь к себе большие массы, и не раз отмечает в своем дневнике,
сколько людей  слушало его на этот  раз. Прорыв  из закрытых  помещений, где
принято собираться,  всегда  означает  желание  массы  вернуть себе  прежнюю
способность к внезапному, быстрому и неограниченному росту.
     Итак, прорывом я  называю  внезапный переход закрытой массы в открытую.
Такое случается  часто, однако не  следует понимать  этот процесс  как чисто
пространственный. Порой  впечатление такое,  как  будто  масса  вытекает  из
помещения,  где  она была надежно укрыта, на площадь и па улицы города,  где
она,  все в себя вбирая и всему  открытая, получает полную свободу действий.
Но важней этого  внешнего процесса соответствующий  ему процесс  внутренний:
неудовлетворенность   ограниченным  числом   участников,  внезапное  желание
привлечь к себе других, страстная решимость вобрать всех.
     Со времен  Французской революции такие прорывы  приняли  форму, которую
можно  назвать современной. Очевидно, потому,  что масса в значительной мере
отказалась от связи с традиционными  религиями,  нам стало с  тех  пор легче
наблюдать ее, так сказать, в  голом, биологическом виде, вне трансцендентных
толкований  и  целей,  которые  она  позволяла себе внушать  прежде. История
последних 150 лет отмечена быстрым возрастанием числа подобных прорывов; это
относится даже  к  войнам, которые стали массовыми. Массе уже  не достаточно
благочестивых  правил и обетов, ей  хочется  самой  ощутить  в  себе великое
чувство животной  силы, способность к страстным  переживаниям,  а  для этого
всегда можно и< пользовать  любой повод, любое  социальное требование. Важно
прежде всего констатировать, что масса никогда не испытывает насыщения. Пока
существует человек, ею не охваченный, она проявляет аппетит. Сохранит ли она
его,  если  действительно  вберет  в  себя  всех,  никто  не  может  сказать
наверняка,  но  это весьма  вероятно.  В ее попытках  удержаться есть что-то
бессильное. Единственный  перспективный путь тут  образование двойной массы,
когда  одна масса может  сопоставлять себя с другой. Чем ближе обе по силе и
интенсивности, тем дольше, меряясь друг с дружкой, смогут они  продлить свое
существование.

Чувство преследования

     К наиболее  бросающимся в  глаза чертам жизни массы принадлежит  нечто,
что   можно   назвать  чувством  преследования.   Имеется   в  виду   особая
возбудимость,  гневная раздражительность  по  отношению  к  тем, кто  раз  и
навсегда объявлен врагом. эти люди могут вести себя как угодно, быть грубыми
или предупредительными, участливыми или  холодными, жесткими или мягкими все
воспринимается как проявление безусловно дурных намерений, недобрых замыслов
против массы, заведомым стремлением откровенно или исподтишка се разрушить.
     Чтобы объяснить  это чувство враждебности и преследования, нужно  опять
же исходить из того основною факта, что масса, однажды возникнув, желает как
можно  быстрее расти. Трудно переоценить силу и настойчивость,  с какой  она
распространяется.   11окуда   она   чувствует,   что   растет  например,   в
революционных  процессах,  которые зарождаются  в маленьких,  однако  полных
напряжения массах, она воспринимает как помеху всякое противодействие своему
росту.  I'.e можно  рассеять  или разогнать с  помощью  полиции, однако  это
оказывает воздействие  чисто временное  как  будто рукой согнали рой мух. Но
она может быть атакована  и  изнутри, если  требования, которые привели к ее
образованию,  оказались удовлетворены. Тогда слабые от нее отпадают; другие,
собравшиеся к ней примкнуть, поворачивают на полпути.
     Нападение на массу извне может лишь се укрепить. Физический разгон лишь
сильнее  сплачивает  людей.  Гораздо  опасней  для  пес  нападение  изнутри.
Забастовка,  добившаяся  каких-то  выгод,  начинает  распадаться.  Нападение
изнутри  апеллирует к индивидуальным прихотям. Масса  воспринимает  его  как
подкуп,  как нечто  "аморальное", поскольку оно подрывает чистоту  и ясность
первоначальных  настроений. В  каждом  члене  такой  массы таится  маленький
предатель, который  хочет есть,  пить, любить,  который желает покоя. Покуда
это  для  него не так важно,  покуда  он не  придаст этому  слишком большого
значения,  его  никто  не трогает. Но  едва  он заявит  об этом  вслух,  его
начинают ненавидеть и бояться. Становится ясно, что он поддался на вражескую
приманку.
     Масса всегда представляет  собой  нечто  вроде осажденной крепости,  но
осажденной  вдвойне:  есть враг,  стоящий перед ее  стенами, и  есть враг  в
собственном подвале. В ходе борьбы  она привлекает все больше  приверженцев.
Перед  всеми воротами собираются прибывающие  друзья и бурно стучатся, чтобы
их  впустили. В благоприятные  моменты эту просьбу удовлетворяют; иногда они
перелезают  и через стены. Город все больше и больше наполняется борцами; но
каждый из  них приносит с  собой и маленького невидимого  предателя, который
поскорее пыряет в подвал.  Осада состоит  в  попытках  не  допустить в город
перебежчиков.  Для врагов внешних  стены важнее, чем для осажденных  внутри.
Это  осаждающие все время  их  надстраивают  и  делают  выше.  Они  пытаются
подкупить  перебежчиков и, если их  нельзя удержать,  заботятся о том, чтобы
маленькие  предатели,  уходящие вместе с  ними,  прихватили с  собой в город
достаточный запас враждебности.
     Чувство преследования, которому подвержена масса, есть не что иное, как
чувство двойной угрозы. Кольцо внешних стен сжимается все сильней и сильней,
подвал внутри становится все больше и больше. Что делает перед стенами враг,
всем хорошо видно; но в подвалах все совершается тайно.
     Впрочем,  образы такого  рода  обычно  раскрывают  лишь  часть  истины.
Прибывающие  извне,  желающие  проникнуть в город  для массы не только новые
приверженцы, подкрепление,  опора,  это  и ее  питание.  Масса,  переставшая
расти, пребывает как бы в состоянии  поста. Существуют средства, позволяющие
выдержать  такой пост;  религии  достигли по  этой части немалою мастерства.
Дальше еще будет  показано, как  мировым религиям  удастся  сохранять  массы
своих приверженцев, даже если не происходит их большого и быстрого роста.


Укрощение масс в мировых религиях

     Религии, претендующие  на  универсальность, добившиеся признания, очень
скоро изменяют акцент в своей борьбе за души  людей.  Первоначально речь для
них идет о том, чтобы охватить и привлечь к себе всех, кого только возможно.
Они мечтают о массе универсальной;  для них важна каждая отдельная  душа,  и
каждую  они  желают заполучить.  Но  борьба,  которую  им  приходится вести,
постепенно  порождает  нечто вроде  скрытого уважения к  противнику с ею уже
существующими  институтами.  Они видят, как  непросто  им держаться. Поэтому
институты,  обеспечивающие единство  и  устойчивость, кажутся им  все  более
важными. Побуждаемые примером  противников, они прилагают все усилия,  чтобы
самим  создать нечто подобное, и, если  им  это удастся,  со  временем такие
институты становятся для них  главным. Они начинают жить уже  сами но  себе,
обретают самоценность и постепенно укрощают размах первоначальной борьбы  за
души. Церкви строятся таких размеров, чтобы вместить  тех верующих,  которые
уже  есть.  Увеличивают  их  число   осторожно  и   с  оглядкой,  когда  это
действительно оказывается необходимо.  Заметно сильное  стремление  собирать
верующих по группам. Именно потому, что  их теперь пало много

Размер файла: 141.01 Кбайт
Тип файла: txt (Mime Type: text/plain)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров