Заказ работы

Заказать
Каталог тем
Каталог бесплатных ресурсов

ОТРЫВКИ И РАЗНЫЕ МЫСЛИ

 ОБ АРХИТЕКТУРЕ1
   Вы находите, по  вашим  словам,  какую-то  особенную  связь  между  духом
египетской архитектуры и духом  архитектуры  немецкой,  которую  обыкновенно
называют готической, и вы спрашиваете меня, откуда эта связь, т.е. что может
быть общего между пирамидою фараона и  стрельчатым  сводом,  между  каирским
обелиском и шпилем западноевропейского храма? Действительно, как ни  удалены
друг от друга эти две фазы  развития  искусства  промежутком  более,  чем  в
тридцать веков, между ними есть разительное сходство, и я не удивляюсь,  что
Вам пришло на ум это любопытное сближение, так как оно до известной  степени
неизбежно вытекает из той точки зрения,  с  которой  мы  с  вами  условились
рассматривать историю человечества. И  прежде  всего,  прошу  вас,  обратите
внимание на эту геометрическую фигуру - треугольник, - которая в равной мере
присуща и тому, и другому стилю, и так хорошо выражает оба. Это относится  к
их  пластической  природе,  к  их  внешней  форме.  Заметьте,  далее,  общий
опять-таки  обоим  характер  бесполезности   или,   если   хотите,   простой
монументальности.
   Именно в  нем,  по-моему,  -  их  глубочайшая  идея,  то,  что  в  основе
составляет  их  общий  дух.  Но  вот  что  особенно  любопытно:  сопоставьте
вертикальную линию, характерную для этих построек, с горизонтальной, лежащей
в основе эллинского зодчества, -  и  вы  тем  самым  вполне  определите  все
разнообразные архитектурные направления всех времен  и  всех  стран.  И  эта
глубокая антитеза сразу укажет вам отличительную черту всякой эпохи и всякой
страны, где только она обнаруживается. В греческом  стиле,  как  и  во  всех
более или  менее  приближающихся  к  нему,  вы  найдете  чувство  оседлости,
домовитости, привязанность к земле и ее утехам; в египетском и готическом  -
монументальность, мысль, порыв к небу и его блаженству; греческий  стиль  со
всеми производными от него оказывается выражением материальных  потребностей
человека, вторые два -  выражением  его  нравственных  устремлений;  другими
словами, пирамидальная архитектура  является  чем-то  освященным,  небесным,
горизонтальная же - человечным и земным. Скажите, не  воплощается  ли  здесь
вся  история  человеческой  мысли,  сначала  устремленной  к  небу  в  своем
природном целомудрии, потом, в период своего  растления,  пресмыкавшейся  во
прахе, и, наконец, снова вознесенной к небу  всесильной  десницей  Спасителя
мира!
   Надо заметить, что архитектура, еще ныне существующая  на  берегах  Нила,
без  сомнения,  старейшая  в  мире.  Есть,  правда,  древность   еще   более
отдаленная, но не для искусства. Так, циклопические постройки, и в том числе
индийские, наиболее обширные в этом роде,  представляют  собой  лишь  первые
проблески идеи искусства, а не произведения искусства в  собственном  смысле
слова, поэтому с полным правом можно утверждать,  что  египетские  памятники
содержат в себе первообразы  архитектонической  красоты  и  первые  элементы
искусства вообще. Таким образом, египетское искусство и готика действительно
стоят на обоих концах пути, пройденного человечеством, и  в  этом  тождестве
его начальной идеи с той, которая определяет его конечные судьбы, нельзя  не
видеть дивный круг, объемлющий все протекшие, а может быть, и  все  грядущие
времена.
   Но среди разнообразных форм, которые постепенно принимало искусство, есть
одна,  заслуживающая  с  нашей  точки  зрения  особенного  внимания,  именно
готическая  башня,  высокое  создание  строгого   и   вдумчивого   северного
христианства,  как  бы  целиком  воплотившее   в   себе   основной   принцип
христианства.  Достаточно  будет  немногих  слов,  чтобы  объяснить  вам  ее
значимость  в  области  искусства.  Вы  знаете,  как  прозрачная   атмосфера
полуденных стран,  их  чистое  небо  и  даже  их  бесцветная  растительность
способствуют рельефности очертаний греческих и римских памятников. Прибавьте
сюда этот рой прелестных воспоминаний, которые витают и группируются  вокруг
них и окружают их таким ореолом и столькими иллюзиями, - и вы  получите  все
элементы, составляющие их поэзию. Но готическая  башня,  не  имеющая  другой
истории, кроме темного предания, которое старая бабушка рассказывает внучкам
у  камелька,  такая  одинокая  и  печальная,  ничего  не   заимствующая   от
окружающего, - откуда ее поэзия? Вокруг  нее  -  только  лачуги  да  облака,
ничего больше. Все ее очарование, значит, в ней самой. Это мнится, - сильная
и прекрасная мысль, одиноко рвущаяся к небесам; не обыкновенная земная идея,
а чудесное откровение, без причины и земных корней, увлекающее нас из  этого
мира и переносящее в лучший мир.
   Наконец, вот черта, которая  окончательно  выразит  нашу  мысль.  Колоссы
Нила, так же как и западные храмы, кажутся нам сначала простыми украшениями.
Невольно  спрашиваешь  себя:  к  чему  они?  Но,  присмотревшись  ближе,  вы
заметите, что совершенно так же обстоит дело и с красотами природы. В  самом
деле: вид звездного небосвода, бурного океана, цепи  гор,  покрытых  вечными
льдами,  африканская  пальма,  качающаяся   в   пустыне,   английский   дуб,
отражающийся в озере, - все наиболее величественные картины природы,  как  и
изящнейшие ее произведения, точно так же сначала  не  будят  в  уме  никакой
мысли о пользе, вызывают в первую минуту лишь совершенно бескорыстные мысли;
между тем в них есть полезность, но на первый взгляд она не видна  и  только
позднее открывается по размышлении. Так и обелиск, не дающий даже достаточно
тени, чтобы на минуту укрыть вас  от  зноя  почти  тропического  солнца,  не
служит ни к чему, но заставляет вас поднять взор к небу;  так  великий  храм
христианского мира, когда в час  сумерек  вы  блуждаете  под  его  огромными
сводами, и глубокие тени уже наполнили весь неф, а стекла купола  еще  горят
последними лучами заходящего солнца, более удивляет вас, чем  чарует  своими
непостижимыми размерами; но эти размеры показывают  вам,  что  человеческому
творению было дано однажды для  прославления  Бога  возвыситься  до  величия
самой природы1. Наконец, когда теплым летним вечером, идя по  долине  Рейна,
вы приближаетесь к одному из этих старинных средневековых городов,  смиренно
простершихся у подножья своего колоссального собора, и диск  луны  в  тумане
реет над верхушкой гиганта, - зачем этот гигант перед вами? Но, может  быть,
он навеет на вас какое-нибудь благочестивое и глубокое мечтание; может быть,
вы с новым пылом падете ниц перед Богом этой  могучей  поэзии;  может  быть,
наконец,  светозарный  луч,  исходящий  от   вершины   памятника,   пронижет
окружающий вас мрак и, осветив  внезапна  путь,  вами  пройденный,  изгладит
темный след былых ошибок и заблуждений! Вот почему  стоит  перед  вами  этот
гигант.
   А после этого идите в Пестум и опять ждите впечатлений. Вот  что  с  вами
случится: вся изнеженность,  все  соблазны  языческого  мира,  приняв  самые
обольстительные формы, внезапно встанут толпой  вокруг  вас  и  опутают  вас
своей фантастической сетью; все воспоминания о ваших безумнейших  утехах,  о
самых пламенных ваших порывах проснутся в ваших  чувствах,  и  тогда,  забыв
ваши  искреннейшие  верования  и   задушевнейшие   убеждения,   вы   вопреки
собственной воле будете всеми фибрами вашего  земного  существа  поклоняться
тем нечистым силам, которым так долго в опьянении своего тела и  души  курил
фимиам человек. Ибо и прекраснейший из греческих храмов  не  говорит  нам  о
небе; приятное чувство, которое внушают нам его прекрасные пропорции,  имеет
целью лишь заставить нас полнее вкушать земные  наслаждения;  храмы  древних
представляли собой в сущности не что иное, как  прекрасные  жилища,  которые
они строили для своих героев, ставших богами, тогда как наши церкви являются
настоящими религиозными памятниками. И потому лично я испытал, признаюсь,  в
тысячу раз больше восторга у подножья  Страсбургского  собора,  нежели  пред
Пантеоном или  даже  внутри  Колизея,  этого  внушительного  свидетеля  двух
величайших слав человечества:  владычества  Рима  и  рождения  христианства.
Госпожа де Сталь сказала как-то о музыке, что она одна отличается прекрасной
бесполезностью и что именно поэтому  она  глубоко  нас  волнует2.  Вот  наша
мысль, выраженная на языке гения; мы только проследили в другой области  тот
же принцип. В общем несомненно,  что  красота  и  добро  исходят  из  одного
источника и подчиняются одному и тому же закону, что они  являются  таковыми
лишь в силу своей бескорыстности, что, наконец, история искусства -  не  что
иное, как символическая история человечества3.
   1. ...как и во всем, выше сказанном, бесполезность  есть  безличность,  и
именно потому добро и красота связываются и сливаются в самой  абсолютной  и
самой обширной идее нравственности4.
   2. Нет иного права, кроме права давности5. В порядке нравственном, как  и
в природе, не совершается ныне ничего  такого,  что  не  совершалось  вчера.
Связь, соединяющая явления нравственного порядка,  та  же,  какая  соединяет
явления  физические  -  непрерывность,  преемственность6.   Ничего   нового,
никогда.
   3. Есть ли это закон моего ума, или закон вселенной, я этого  не  знаю  и
мне это не важно;  я  знаю  только  одно:  что  вне  этого  круга  я  ничего
представить себе не могу. Как могу я в эту минуту иметь право,  которого  не
имел в предшествующее мгновение? Я могу, конечно, приобрести новое право, но
речь идет не об этом праве, а о праве приобрести право, о праве первичном, о
праве, которое дает право.
   4. Итак,  метафизика  права  состоит  не  в  том,  чтобы  доказать,  кому
принадлежит то или иное право, но  именно  в  том,  чтобы  показать,  в  чем
заключается то или иное право по самой природе вещей.
   5. Если бы, например, родился  человек  с  очевидным  превосходством  над
всеми себе подобными, это дало ему естественное право на  превосходство.  Но
так как все люди рождаются с  одинаковыми  способностями,  то  естественного
права не может быть ни для  кого.  Однако  раз  человек  создан  таковым,  в
течение своей жизни он может приобрести истинное превосходство  над  другими
людьми, - право авторитета по необходимости пребывает в руках  некоторых  из
нас; создать его нельзя, все, что можно сделать  -  это  засвидетельствовать
его. Но право это принадлежит не той личности, которая случайно им облечена;
оно заключается в подлинной мощи, которой обладает это лицо.  Сомневаться  в
этом праве - то же самое, что сомневаться в силе,  которая  придает  тяжесть
телам, которая удерживает солнце, которая заставляет вращаться землю7.
   6. Таково начало, на котором зиждется всякая власть в обществе,  но  оно,
конечно, вопреки  обычному  представлению,  не  в  каком-то  молчаливом  или
определенно выраженном договоре,  каковой,  разумеется,  мог  быть  заключен
только после того, как общество было вполне организовано8.
   7. Владение вещественной собственностью также не имеет  иного  основания.
Что делает тот, кто оспаривает право собственности кого-либо,  на  что-либо?
Доказывает, что он не обладает им за минуту до этого, вот и все.
   8. Если бы уметь подняться до первого  звена  той  цепи,  которую  держит
Юпитер, то можно достичь начала всего, - как права, так и всего остального9.
А пока что признаем, что в этом мире прошедшее  создает  настоящее;  поэтому
начало и причину всякого явления следует искать во времени;  вне  времени  -
ничего.
   9. Наконец, право может даровать лишь свободу действовать согласно общему
закону вселенной, поэтому основным является право самосохранения. Ведь общий
закон всецело заключен в непрерывности, устойчивости, сущего;  непрерывность
механическая,  непрерывность  жизненная,   непрерывность   интеллектуальная,
непрерывность нравственная - все виды существования в  мире.  В  ясной  идее
этого существования заключается правило всякого нравственного действия,  как
в ясной идее жизни физической заключен подлинный закон физического мира10.
   10. В разуме человеческом есть нечто столь необходимое, что если от  него
нечто отнять, не будет и разума.  При  помощи  этого  нечто  разум  начинает
познавать на опыте: всякая его последующая деятельность  не  что  иное,  как
последствие этого первого действия.
   11. Это нечто - известные  понятия,  которые  являются  как  бы  орудиями
разумения. Их называют свойствами души. Но что такое свойства души? Есть  ли
в уме человеческом что-либо иное, кроме идей, еще раз идей и  всегда  только
идей? Не является ли ум человеческий чем-то иным, нежели совокупностью идеи?
И как может в нем  зародиться  идея  иначе,  чем  вытекая  из  другой  идеи?
Странная фантазия! Пытаться источник наших идей свести к  опыту,  эмпирии11.
Мы не сохраняем воспоминания о первых годах нашей жизни, - как же вы  хотите
проследить человеческую мысль до ее зарождения? Это невозможно. Раз мы  сами
не являемся свидетелями того, что происходит и  нас  с  самого  начала,  кто
может  быть  этим  свидетелем?  Для  того,  чтобы  наблюдающий  за  ребенком
умозрительный философ мог понять то, что происходит в этом детском мозгу, он
должен был бы одновременно быть и философом  и  ребенком  или  же  сохранить
воспоминания о том, что происходило в его собственном мозгу в то время. Да и
зачем все это? Изучайте уж тогда зародыш в утробе матери, - жизнь начинается
там, а не при свете дня.
   12. Вы спрашиваете: когда в человеческом существе появляется разум? Что я
знаю об этом? Я знаю только то, что ни в одном возрасте своей жизни  человек
не имел бы разумения больше, чем в период утробной жизни,  если  бы  оно  не
было дано ему извне.
   13. Всякая система психологическая, идеологическая,  антропологическая  и
т.д. не хочет знать ничего, кроме отдельного человека,  индивидуума,  одного
среди себе подобных, но  физиология,  естественная  история  -  это  еще  не
философия. Философия знает только человека как произведение самого  человека
в последовательности времен12.
   14. Тщеславие порождает дурака,  надменность  -  злобу.  Один  и  тот  же
человек будет глуп или жесток в зависимости от того, владеет ли им тщеславие
или надменность. Переждите минуту, приступ прошел, вот он опять рассудителен
и добр.
   15. Большей частью люди представляются нам не такими, каковы они на самом
деле, а такими, какими мы  их  создаем  сами.  Это  потому,  что  мы  всегда
принимаем в расчет их тщеславие или их надменность. Но тем более  мы  должны
пенять на себя за все свои неудачи в отношениях с себе подобными.
   16. Внимательно приглядываясь к самому себе, понимаешь, что был  то  глуп
до неузнаваемости, то зол до самобоязни, а  иногда  добр  и  мудр,  так  что
хочется пасть ниц перед самим собой. И все это почему? Потому что бываешь то
тщеславен, то надменен, а иногда ни тем,  ни  другим.  Быть  может,  человек
никогда не бывает одновременно тщеславен и надменен, я этого не  знаю;  если
бы он дошел до такого состояния, он стал бы и глуп и жесток, и тогда он  уже
не мог бы вернуться к подлинному своему душевному строю, ибо в его  душе  не
осталось бы ничего, что послужило бы к его просветлению,  -  ни  сердца,  ни
разума.
   17. Человек, находящийся в таких условиях, что его тщеславие беспрестанно
возбуждено, а надменность беспрестанно задета,  никогда,  даже  во  сне,  не
будет тем, что он есть на самом деле; во все минуты  своей  жизни  од  будет
таким, каким создало его роковое стечение обстоятельств, в которые он попал.
Так и создаются эти неприступные натуры, столь тягостные  для  других,  сами
столь несчастные. Их нередко встречаешь в обществе; часто это люди неплохие,
иногда даже достойные, но загубленные своей несчастной звездой и малодушием,
не позволяющим им избавиться от власти обстоятельств. Их ненавидят, их  надо
пожалеть.
   18.  Положение  наиболее,  по-моему,  благоприятное   для   умиротворения
страстей, для полного обладания  нашими  способностями  -  это  сознательное
подчинение,  добровольно  приносимое  авторитету  вполне  законному13.   Для
множества  людей,  например,  самое  желательное  -   это   находиться   под
воздействием человека, суждения и характер которого они  научились  уважать;
для того, чтобы быть счастливым, им нужно только уметь подчинить себя  тому,
чтобы проводить жизнь под сенью чужого разума. Однако именно  этого  они  не
хотят; лучше быть несчастными, чем подчиненными; таково большинство людей.
   19.  Следует  ли  рассматривать   вдохновение   как   явление   настолько
сверхъестественное, что оно уничтожило бы обычный  ход  природы?  Нисколько.
Достаточно рассматривать его как  следствие  прямого  действия  неизвестного
начала на силы природы нравственной, соразмерно которой  эти  силы  получают
несравнимо более значительное напряжение, чем то, которое они имели бы в  их
данном состоянии.
   20. Только бы понимали, что это возвышение могущества ума исходит  не  от
создания, а от создателя; что оно согласуется с одним  общим  планом14;  что
оно оказывается действием не личным, по относится к действию всеобщему,  как
и всякая божественная эманация:  остались  бы  совершенно  православными  и,
сверх того, имели бы то преимущество над крайним догматиком, что лучше  него
постигли  бы  предмет  его  веры.  Таким  образом,  знание,   полученное   в
откровении, является не чем иным, как знанием высшим  по  сравнению  с  тем,
которое   приобретается   обычным   разумом;    по    никак    не    знанием
сверхъестественным.
   21. Являясь человеческому уму, Бог не полностью себя обнаруживает:  никто
не  видел  лика  Отца15.   Следовательно,   данный   порядок   не   нарушен:
поразительное  увеличение  природных  сил,  и  более  ничего,  Первоначально
сообщенный им толчок и следующий раз возобновлен той же рукой,  которая  его
придала ему прежде. Где же чудо?
   22. Впрочем, хорошо ли известны все способы  познания,  которыми  владеет
душа? Известны ли все сочетания, все возможные проявления ее свойств? Почему
в некоторые эпохи при особых стечениях обстоятельств в природе  человека  не
могли бы развиться или пробудиться новые силы, новые способности? А в другое
время угаснуть  из-за  недостатка  пищи  или  упражнения?  В  следующий  раз
появиться вновь, - и всегда  согласно  плану,  начертанному  провидением?  И
опять, где же чудо? Наконец, если в человеке есть нечто, именуемое свободной
волей, нет сомнения в том,  что  она  должна  иметь  некую  аналогию,  некое
тождество с высшей волей, являющейся также могуществом свободы, не больше  и
не меньше. И как же тогда узнать, сколько эта воля человека  может  получить
силы, энергии, обширности, когда  она  встретится  с  другой  волей,  с  ней
соединится и в ней потеряется?
   2316. Иностранца, попавшего в Англию без подготовки, без  предупреждения,
неприятно поражает механизм  той  промышленной  машины,  которая  составляет
внешнюю жизнь англичан. Не с кем обменяться мыслью. Движение  невероятное17,
вот все, что он находит, но ничего такого, что вызвало бы его сочувствие.  И
происходит это потому, что в Англии  проявляет  себя  одна  лишь  деятельная
мысль; но размышления, но мысль  спокойная  хранится  в  тайниках  души  или
тесных семейных отношениях; здесь и  нужно  их  искать.  Однако  если  вы  и
получите доступ к этому сокровенному, вас, вероятно, еще  раз  оттолкнет  та
странная  смесь   сдержанности   и   эксцентричности,   которая   составляет
отличительную черту английского характера и которая так легко может сбить  с
толку вновь прибывшего путешественника. Но зато, если вы  будете  приняты  у
семейного очага старой Англии, на вас прольется множество тихих  радостей  и
симпатий, которые вознаградят вас  за  скуку  первого  приема,  а  если  вам
когда-нибудь удастся среди английской семьи, в красивом загородном доме,  на
зеленой лужайке с великолепными дубами и буками произнести слово home2  так,
как его произносит коренной житель Англии, я не знаю, ко думаю,  что  вы  не
пожалеете об утраченных воспоминаниях о вашей стране, хотя бы эта  страна  и
была любезная Россия.
   23-а. В Германии вечно плавают по безбрежному океану  абстракции;  в  нем
немец чувствует себя более  дома,  более  по  себе,  чем  на  суше;  поэтому
невоздержанность мысли доходит там до  крайности.  Это  очень  понятно.  Что
задержит полет чистой мысли, бестелесной, ни  к  чему  не  примененной?  Где
здесь опасность? Когда мысль хочет воплотиться в жизни, хочет  осуществиться
на  практике,  когда  с  тех  высот,  где  она  парила,  она  опускается   к
положительной действительности, ей недостаточны и беспредельные пространства
вселенной. Уносясь за пределы всего реального, она стремится  все  больше  и
дальше, и нет оснований ей остановиться18.
   24. Однако надо признать, что в этих  беспредельных  странствиях  души  -
наслаждение  чрезвычайное.  И  я  думаю,  что  только  при   этом   забвении
действительности, при этом пренебрежении к ней душа может  осуществить  весь
тот порыв, к которому  способна,  и  в  конечном  итоге  достигнуть  высшего
познания, доступного ей в том отрезке бытия, который она принуждена провести
на земле19.
   25. Слово! Что же такое слово? Взгляните на кормчего;  он  ведет  корабль
среди подводных камней, по воле своей вертит им как плывущим по воде  куском
дерева; это делают несколько слов, которые он время от  времени  произносит.
Таково слово. Взгляните на поле битвы, где сто батальонов разом  приходят  в
движение и устремляются на врага; это делает один знак, один жест  генерала.
Снова слово. Вообразите этот голос, еще более могучий, раздающийся  во  всей
беспредельности природы более отчетливо, чем  какой  бы  то  ни  было  голос
человеческий может это сделать в замкнутом пространстве. И именно этот голос
есть Слово совершенное. Слово, следовательно, является голосом  действенным,
голосом творящим20.
   2621. Воображают, что пророчества Св.  Писания  являются  не  более,  чем
простыми предсказаниями, предвещающими будущее, только  и  всего.  Серьезное
заблуждение. Это наставления, - наставления, относящиеся ко  всем  временам,
существенные части учения, как и все остальное.
   27. Дух Святой, говоря устами своих пророков, не переделывал человеческой
природы.  Следовательно,  сердце  человека  было  сотворено  однажды   таким
образом, что он может предчувствовать будущее лишь выводя его  из  известных
настоящего и прошедшего: сердце человека, разумное по природе и  действующее
своей собственной властью, не может поступать иначе, если не перестанет быть
тем, чем оно является.  Именно  эту  суровую  связь  будущего  с  прошлым  и
настоящим, скрытую от большинства людей, дано было узреть провидцам Израиля,
я хочу сказать, более ясно, чем остальным смертным людям. И поскольку  связь
была постоянной, необходимой и абсолютной, то естественно, что и сегодня она
является такой же; такой  же  она  будет  и  завтра,  и  всегда;  совершенно
одинаковые обстоятельства, положения приводят во все  времена  к  совершенно
одинаковым результатам. Следовательно,  поучение  пророка  принадлежит  всем
временам, всем местностям, лишь бы только его умели соответствующим  образом
применить.
   28. Не легко,  конечно,  постичь  эту  строгую  схожесть  эпох.  Глубокое
чувство, внутреннее сознание путей  Божьих,  происходящее  от  беспредельной
покорности проявлениям Его высшей воли, одни только могут ее обнаружить.  То
же верховное начало, которое создает дар пророчества, дает также и понимание
пророчества. Пророк и его истолкователь в умственной иерархии расположены на
одной линии. Пророком является тот, кто в совершенстве понимает пророка.
   29.  Думали,  например,  отнести  великие  предвидения   Апокалипсиса   к
определенным временным эпохам: глупая затея. Мысль  Апокалипсиса  -  не  что
иное,  как  необъятный  урок,  безусловно  применимый  к  каждому  мгновению
бесконечного времени, ко всему тому, что изо дня в  день  происходит  вокруг
нас. Ежедневно слышатся раздающиеся  оттуда  ужасные  голоса;  ежедневно  мы
видим страшные чудовища, которые оттуда показываются; мы постоянно свидетели
скрежета машины мира, который в нем совершается. Словом, ежедневная, вечная,
всемирная драма - вот чем является прекрасная поэма Св. Иоанна22: и развязка
этой драмы не такова, как в  драмах,  порожденных  нашим  воображением,  но,
согласно закону бесконечного, она продолжается вечно и начинается  вместе  с
началом действия.
   30. Мечтатели, толковавшие Апокалипсис,  действовали  по  призванию.  Все
безумства, повод к которым дала священная книга, никогда не были напрасными,
все они объяснимы.  Например,  милленарии23  положительно  были  нужны:  без
милленариев не было бы крестовых походов. Крестовые же походы в любом случае
были необходимы. Во-первых, без них не могло бы образоваться новое общество.
Далее, без этого поучительного деяния человеческому  разуму  недоставало  бы
величайшего примера возможного воодушевления религиозным чувством и не  было
бы истинной меры для великого двигателя всех дел на этом свете. Наконец, без
этого грядущие поколения не имели бы  воспоминания  великого,  необходимого,
исполненного поучения и удивительно плодотворных мыслей24.
   31. "Он человек здравомыслящий, - говорите вы, - но, как и  все,  гонится
за счастьем, поэтому так и суетится". Посмотрим, что же прежде  всего  нужно
для счастья? Не нужно ли быть довольным собою и всем  на  свете?  Но  я  вас
спрашиваю, не одному ли только глупцу  это  доступно?  Прекрасное  средство,
по-моему, отвратить людей от жажды счастья - это доказать им, что  счастливы
могут быть только глупцы25.
   31-а. Без сомнения, счастье,  к  которому  стремится  большинство  людей,
невозможно без тупого довольства  собой  и  всеми.  Чтобы  достигнуть  этого
счастья, люди добиваются богатства, почестей, славы. Но после того, как  все
это будет приобретено, не нужно ли еще считать  себя  самым  умным  и  самым
совершенным из людей и быть довольным всем  происходящим  вокруг  себя?  Без
этого какое счастье? Как ни  представлять  себе  блаженство  на  земле,  для
полноты этого блаженства  всегда  нужно  глупое  самодовольство,  еще  более
глупое равнодушие ко всему окружающему.  Древние  хорошо  это  знали.  Более
откровенные, более наивные, чем мы, они не имели иной морали,  чем  та.  Что
такое   их   мудрец?   Надменный   глупец,   восхищающийся   самим    собой,
нечувствительный к тому, что происходит вокруг него. В  этом  отношении  нет
разницы между Эпикуром и Зеноном26. Таков  самый  совершенный  идеал  высшей
мудрости, который сумел  создать  себе  человек.  Какая  бездна  между  этой
философией, вялой, неподвижной, иссушающей,  и  той,  которая  нам  говорит:
ищите царствия небесного и все остальное приложится вам27. И, однако, что же
может быть проще поучения, содержащегося в этих прекрасных словах Спасителя?
Не ищите, говорил он, блага для самих себя, ищите  его  для  других,  -  оно
неминуемо к вам придет, даже если  вы  не  будете  об  этом  заботиться:  не
содержится ли ваше личное счастье в счастье общем?
   32. Прочь себялюбие, прочь эгоизм. Они-то и  убивают  счастье.  Жить  для
других значит жить для себя. Доброжелательность, бесконечная любовь  к  себе
подобным - вот, поверьте мне, истинное блаженство; иного нет.
   33. Не есть ли все движение вещества результат звуковых  и  гармонических
колебаний, воздушного флюида или какого-либо  иного  подобного  флюида,  еще
более тонкого, более эфирного, который проникает  в  самые  плотные  тела  и
действует непосредственно на составляющие их элементарные молекулы?
   34. Для нас звук - это нечто, действующее на наш орган слуха.  Но  почему
не может он быть, по своему гармоническому действию,  началом  или  причиной
бесчисленного  множества  изменений  и  преобразований  вещества,  законы  и
причины которых нам ныне неизвестны?
   35. Колебания воздуха - вот что на самом деле звук. Но  может  ли  воздух
колебаться,  не  воздействуя  известным  образом  на  окружающие  его  тела?
Впрочем, противное уже доказано.
   36. Несомненно,  воздух  находится  в  постоянном  движении.  Почему  же,
например, этим непрерывным движением воздухообразной природы не  могут  быть
вызваны некоторые из необъяснимых явлений природы органической, происходящие
внутри тел, как то: восходящее движение соков в растениях, кровообращение  в
животных и т.д.,  явлений,  находящихся  так  или  иначе  в  противоречии  с
известными нам законами природы, а именно с законом всеобщего тяготения?  Я,
например,  не  вижу,  почему  не  могли  бы  в  результате  этого   движения
создаваться известные созвучия между частицами мозгового вещества, волокнами
и пр., находящимися между собой  в  определенных  гармонических  отношениях,
будь то в одном и том же существе или  в  разных,  и  почему  не  могут  эти
созвучия  привести  к  некоторым  действиям,  которые  нас  удивляют?   Если
волнообразное движение воздуха может вызывать колебания струны, натянутой  в
созвучии с другой струной, почему, я вас спрашиваю, нерв не  может  испытать
тех же колебаний и по той же причине?
   37. Конечно, все это пока только вопросы: но согласитесь, что если бы  на
эти вопросы были ответы, какие огромные возможности применения открылись  бы
тогда для науки о числах и как  была  бы  расширена  область  математической
достоверности28!
   38. Существует ли бесконечность пространства, я не  знаю,  но  знаю,  что
существует бесконечность времени, что эта  бесконечность,  эта  неизменяемая
длительность, эта беспредельная преемственность всего и есть сама жизнь  или
совершенное  существование29.  И  прежде   всего:   конечное   множественно,
бесконечное - нет.  Идея  множественности  сливается  в  моем  уме  с  идеей
уничтожения; идея единства - с идеей вечности. Итак,  уничтожение  для  меня
есть зло, вечность - добро, зло стремится  только  к  уничтожению,  благо  -
только к сохранению; следовательно, вечность, благо, жизнь - это одно  и  то
же.
   Я называю это  двумя  конечными  идеями  человеческого  разума,  ибо  они
находятся на двух концах той черты, которая является его мерилом. Все другие
идеи человека заключаются в этих идеях или связываются с ними, так что разум
человека не может знать ничего  такого,  с  чем  не  была  бы  связана  идея
уничтожения или идея сохранения. Будучи основой всех наших  суждений,  и  не
только суждений но и всех  наших  чувств,  эти  рамки,  в  пределах  которых
происходит все движение нашего разума,  являются,  бессознательно  для  нас,
законом нашего мышления. Заметьте, что даже идеи числовые,  как  ни  кажутся
они чуждыми этим понятиям, все же не  выступают  за  их  пределы,  ибо  идеи
числовые - это идеи деления и сложения: делить значит уничтожать, складывать
значит производить.
   Мысль нравственная особенно, на мой взгляд, не может иметь  иной  основы,
кроме этой. Всякая идея совершенства, красоты, гармонии, добродетели,  любви
есть только  видоизменение  идеи  сохранения;  всякая  идея  несовершенства,
безобразия, раздора, порока, ненависти, есть видоизменение идеи уничтожения.
Мы не можем представить себе ничего доброго или прекрасного,  не  приписывая
ему в то же время длительности, непрерывности, устойчивости, или представить
себе зло, безобразие, не соединяя их с  идеей  неустойчивости,  прерывности,
уничтожения, Таким образом, наш ум постоянно пребывает между мыслью о  жизни
и смерти, и, действительно, лишь эти две мысли управляют им.
   Следует заметить, что чувство самосохранения совершенно не входит  в  эти
элементарные понятия нашего разума. Начало самосохранения есть  начало  мира
животного, совершенно  отличное  от  начала  нравственного30.  Следовало  их
объединить,  чтобы  создать  совершенную  жизнь;  именно   это   и   сделала
христианская философия, внеся идею вечного спасения, как блага совершенного.
   39. Предположим, что исторический  факт  утверждения  христианства  будет
объяснен самым естественным образом, подобно,  например,  развитию  иудаизма
под влиянием его смешения с восточной философией и философией греческой, ...
спрашивается, в чем здесь доказательство, опровергающее откровение? Когда же
Спаситель утверждал, что Отец открылся ему в явлении необычном и  внезапном,
в каком сам он, например, впоследствии явился апостолу Павлу31? И не сказано
ли нам, что он слушался и

Размер файла: 154.21 Кбайт
Тип файла: txt (Mime Type: text/plain)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров