Заказ работы

Заказать
Каталог тем

Самые новые

Значок файла Пределы: Метод. указ./ Составители: С.Ф. Гаврикова, И.В. Касымова.–Новокузнецк: ГОУ ВПО «СибГИУ», 2003 (1)
(Методические материалы)

Значок файла Салихов В.А. Основы научных исследований в экономике минерального сырья: Учеб. пособие / СибГИУ. – Новокузнецк, 2004. – 124 с. (0)
(Методические материалы)

Значок файла Дмитрин В.П., Маринченко В.И. Механизированные комплексы для очистных работ. Учебное посо-бие/СибГИУ - Новокузнецк, 2003. – 112 с. (3)
(Методические материалы)

Значок файла Шпайхер Е. Д., Салихов В. А. Месторождения полезных ископаемых и их разведка: Учебное пособие. –2-е изд., перераб. и доп. / СибГИУ. - Новокузнецк, 2003. - 239 с. (2)
(Методические материалы)

Значок файла МЕТОДИЧЕСКИЕ УКАЗАНИЯ К ВЫПОЛНЕНИЮ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ЧАСТИ ДИПЛОМНЫХ ПРОЕКТОВ Для студентов специальности "Металлургия цветных металлов" (0)
(Методические материалы)

Значок файла Учебное пособие по выполнению курсовой работы по дисциплине «Управление производством» Специальность «Металлургия черных металлов» (110100), специализация «Электрометаллургия» (110103) (0)
(Методические материалы)

Значок файла Контрольные задания по математике для студентов заочного факультета. 1 семестр. Контрольные работы №1, №2, №3/Сост.: С.А.Лактионов, С.Ф.Гаврикова, М.С.Волошина, М.И.Журавлева, Н.Д.Калюкина : СибГИУ. –Новокузнецк, 2004.-31с. (4)
(Методические материалы)

Каталог бесплатных ресурсов

Встреча с воображаемым

 Сирены;  вполне  вероятно, что они и в самом деле пели, но
не  удовлетворяли,  лишь  давая  понять,  в  каком  направлении
открывались истинные источники и истинное счастье пения. Тем не
менее своими несовершенными песнями, которые были лишь грядущим
пением,  они  направляли мореплавателя к тому пространству, где
"петь"  начнется  на  самом  деле.  Они,  стало  быть,  его  не
обманывали,  они  и  в самом деле вели к цели. Но что случалось
после того, как место было достигнуто? Что это было  за  место?
Место, где только и оставалось, что исчезнуть, поскольку музыка
в  том  краю  истока  и начала сама исчезла полнее, чем в любом
другом месте мира: море, где, заткнув уши, шли ко дну живущие и
где Сирены в доказательство своей доброй воли  должны  были,  и
они тоже, однажды исчезнуть.
     Какова  была природа пения Сирен? В чем состоял его изъян?
Почему изъян этот делал его столь могущественным?  Одни  всегда
отвечали:  это  было  нечеловеческое пение -- естественный, без
сомнения, шум (где взять иные?), но за пределами  естества,  во
всем  человеку  чуждый,  очень  тихий  и  пробуждающий в нем то
предельное удовольствие падать, удовлетворение от  которого  не
испытать в нормальных условиях жизни. Но, говорят другие, более
странным  было  его очарование: воспроизводило оно лишь обычное
человеческое пение, и тем,  что  Сирены,  будучи  всего-навсего
животными,  пусть даже и -- по причине отблеска женской красоты
очень красивыми, могли петь, как поют люди, делалось  их  пение
столь  необычным,  что  в  том,  кто  их  слушал, порождало оно
подозрение в нечеловечности любого  человеческого  пения.  Так,
стало  быть,  от  отчаяния  страдали люди, страстно захваченные
своим  собственным  пением?  От  отчаяния,  очень  близкого   к
восхищенно.  В  этом  реальном пении, обыденном и тайном, пении
простом и повседневном, было нечто чудесное, что  им  надлежало
вдруг узнать, ирреально пропетое силами чуждыми и, так сказать,
воображаемыми,    песнь   бездны,   которая,   будучи   однажды
услышанной,  отверзала  в  каждой  речи  бездну  и   настойчиво
призывала в ней исчезнуть.
     Их  пение,  не  нужно  этого  недооценивать,  адресовалось
мореплавателям,   рисковым,   порывистым   людям   с    дерзким
воображением,  да  и  само  оно  тоже  было плаванием: оно было
расстоянием и раскрывало не что иное, как  возможность  покрыть
это  расстояние,  сделать из пения движение к пению, а из этого
движения -- выражение самого что ни на есть огромного  желания.
Странное   плавание,   но   к  какой  цели?  Всегда  оставалась
возможность подумать, что все те, кто к ней приближался, только
и сделали, что к ней приблизились, а погибли от нетерпения,  за
то,  что  преждевременно  утверждали: это здесь; здесь, я брошу
якорь. Согласно другим, напротив,  было  слишком  поздно:  цель
всегда   оставалась  пройденной;  очарование  неким  загадочным
обещанием выявляло в людях их  неверность  самим  себе,  своему
человеческому  пению и даже сущности пения, пробуждая надежду и
желание чудесного потусторонья, а по  ту  сторону  показывалась
лишь пустыня, словно отчий край музыки был единственным местом,
совершенно  музыки  лишенным,  местом  бесплодия  и засухи, где
тишина, как шум, сжигала в том,  кто  к  этому  предрасположен,
любой  ведущий  к пению путь. Так, значит, в этот призыв глубин
заложено  нечто  дурное?  Не  были  ли  Сирены,  как  обычай  и
стремится  нас в том убедить, лишь ложными голосами, которых не
следовало  слушать,  соблазнительным  обманом,   сопротивляться
которому под силу лишь существам вероломным и изворотливым?
     Люди  всегда  не  слишком  благородно  пытались  опорочить
Сирен,  пошло  обвиняя  их  во  лжи:  лжицы,  когда  они  пели,
обманщицы,  когда томились, вымысел, когда их касались; целиком
несуществующие   этаким   ребяческим   несуществованием,    для
искоренения которого у Улисса вполне хватило здравого смысла.
     Да,  правда,  Улисс  их победил, но каким способом? Улисс,
упорство и  осмотрительность  Улисса,  его  коварство,  которое
побудило  его  насладиться  зрелищем  Сирен, избегая риска и не
принимая его последствий, это малодушное  заурядное  и  смирное
наслаждение, умеренное, как и подобает греку декаданса, который
так и не заслужил участи быть героем "Илиады", это счастливое и
уверенное   малодушие,   основанное,  впрочем,  на  привилегии,
ставящей его вне общих усилий, в то время как  остальные  ни  в
коей  мере не имеют права на счастье избранных, а лишь право на
удовольствие видеть, как их вождь забавно кривляется, в экстазе
гримасничая в  пустоту,  право,  также,  на  удовлетворение  от
господства  над  своим  господином (именно здесь, без сомнения,
полученный  или  урок,  истинное  пение  Сирен  --  для   них):
отношения  Улисса,  этой  удивительной  глухоты того, кто глух,
поскольку слышит, оказалось достаточно, чтобы передать  Сиренам
отчаяние,  доселе  предназначавшееся людям, и посредством этого
отчаяния  превратить  их   в   реальных   прекрасных   девушек,
один-единственный  раз  реальных и достойных своих обещаний, то
есть способных исчезнуть в истине и глубине своего пения.
     Хотя Сирены и были побеждены силой техники, которая всегда
будет претендовать на  то,  чтобы  безопасно  играть  с  силами
ирреальными (вдохновенными), Улисс не был ими, однако, покинут.
Они завлекут его еще туда, куда он не хотел попасть, и, скрытые
в  недрах  ставшей  их  могилой  "Одиссеи", вовлекут его, его и
многих других, в то плаванье -- счастливое, несчастное, каковое
есть плаванье рассказа, пение теперь уже  не  непосредственное,
но  рассказанное, сделавшееся тем самым с виду безобидным, ода,
ставшая эпизодом.

     ТАЙНЫЙ ЗАКОН РАССКАЗА

     Это не аллегория.  Между  любым  рассказом  и  встречей  с
Сиренами,  тем  загадочным  пением, которое могущественно своим
изъяном, разворачивается весьма  неясная  борьба.  Борьба,  где
всегда  оказывалось  использовано  и  доведено  до совершенства
благоразумие Улисса, все то, что есть  в  нем  от  человеческой
истины, от мистификации, от упрямой склонности не играть в игру
богов.  Из  этой  борьбы и родилось то, что называют романом. В
романе  на  передний  план  выходит  предварительное  плаванье,
плаванье,  которое  приводит  Улисса  к  самой  точке  встречи.
Плавание это -- вполне человеческая  история,  оно  затрагивает
человеческое   время,   связано   с   людскими  страстями,  оно
действительно имеет место, и оно достаточно богато и достаточно
разнообразно,  чтобы  поглотить  все  силы  и  завладеть   всем
вниманием  повествования.  Рассказ,  став  романом,  отнюдь  не
кажется  обедневшим,  он  становится  полнотой   и   богатством
некоторого  исследования, которое то охватывает всю безмерность
плавания, то ограничивается небольшим квадратом пространства на
палубе, порой спускается в  глубины  корабля,  где  никогда  не
узнать,  по  такое  надежда  моря.  Над  мореплавателем довлеет
следующий приказ: пусть будет исключен любой намек  на  цель  и
предназначение.  С  полным  правом,  конечно.  Никто  не  может
отправиться в путь с  решительным  намерением  достичь  острова
Капри,  никто  не может взять на него курс, а решившийся на это
доберется до него разве что по случайности,  с  которой  связан
едва  ли постигаемым согласием. Слово приказа есть, стало быть,
и слово тишины, молчания, забвения.
     Надо признать, что предопределенной скромности, желания ни
на что не претендовать и ни к чему не подводить хватало,  чтобы
сделать  из  многих  романов  безупречные книги, а из романного
жанра -- наиболее симпатичный из жанров, который ставит себе  в
качестве  задания  посредством  сдержанности  и  жизнерадостной
никчемности  забыть  то,  что  другие  унижают,   величая   его
существенным.  Развлечение -- его глубинное пение, Беспрестанно
менять направление, идти будто бы  случайно  и  избегая  всякой
цели,   в   беспокойном   движении,   которое  преобразуется  в
счастливую рассеянность, -- таково было его первое  и  наиболее
надежное  оправдание.  Сделать из человеческого времени игру, а
из   игры   свободное   занятие,   освобожденное   от   всякого
непосредственного   интереса  и  способное  поверхностным  этим
движением вобрать в себя тем не менее все бытие, это не так  уж
мало.  Но  ясно,  что  если роман не справляется сегодня с этой
ролью, то лишь потому, что техника  преобразовала  человеческое
время и способы от него отвлечься.
     Рассказ  начинается там, куда роман не идет и тем не менее
ведет своим  отказом  и  барской  своей  небрежностью.  Рассказ
героически   и   претенциозно   представляет  собой  рассказ  о
единственном эпизоде, эпизоде встречи Улисса и несостоятельного
и притягательного пения  Сирен.  С  виду  вне  этой  большой  и
наивной  претензии ничего не изменилось, и кажется, что рассказ
в своей форме продолжает отвечать  обычному  повествовательному
призванию.  Так "Аврелия" выдает себя за простое описание одной
встречи, как и "Сезон в Аду", как и "Надя". Что-то имело место,
что пережил и впоследствии рассказываешь,  так  же  как  Улиссу
нужно  было  пережить  событие и выжить после него, чтобы стать
Гомером, о нем рассказывающим.  Верно,  что  рассказ  вообще-то
есть  рассказ  об  исключительном событии, ускользающем от форм
повседневного времени и из мира привычных  истин,  может  быть,
любой  истины. Вот почему с такой настойчивостью отбрасывает он
все,  что  могло  бы  сблизить  его  с   легкомыслием   вымысла
(напротив,  роман,  который  говорит  только  правдоподобное  и
привычное, очень старается сойти за фикцию). Платон в  "Горгии"
говорит:   "Выслушай  хороший  рассказ.  Ты  сочтешь,  что  это
небылицы, но для меня это рассказ. Я расскажу тебе  как  правду
то,   что  собираюсь  тебе  рассказать".  А  ведь  то,  что  он
рассказывает, это история загробного суда.
     Между  тем,  характер  рассказа  ни   в   коей   мере   не
прочувствован,    когда   в   нем   видят   истинное   описание
исключительного события, которое имело место и которое пытаются
изложить. Рассказ -- отнюдь не отчет о  событии,  но  само  это
событие,  приближение  к  этому  событию,  место, где последнее

Размер файла: 19.49 Кбайт
Тип файла: txt (Mime Type: text/plain)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров