Заказ работы

Заказать
Каталог тем

Самые новые

Значок файла Неразрушающие методы контроля Ультразвуковая дефектоскопия отливок Методические указания к выполнению практических занятий по курсу «Метрология, стандартизация и сертификация» Специальность «Литейное производство черных и цветных металлов» (110400), специализации (110401) и (110403) (4)
(Методические материалы)

Значок файла Муфта включения с поворотной шпонкой кривошипного пресса: Метод. указ. / Сост. В.А. Воскресенский, СибГИУ. - Новокуз-нецк, 2004. - 4 с (5)
(Методические материалы)

Значок файла Материальный и тепловой баланс ваграночной плавки. Методические указания /Составители: Н. И. Таран, Н. И. Швидков. СибГИУ – Новокузнецк, 2004. – 30с (5)
(Методические материалы)

Значок файла Изучение конструкции и работы лабораторного прокатного стана дуо «200» :Метод. указ. / Сост.: В.А. Воскресенский, В.В. Почетуха: ГОУ ВПО «СибГИУ». - Новокузнецк, 2003. - 8 с (6)
(Методические материалы)

Значок файла Дипломное проектирование: Метод. указ. / Сост.: И.К.Коротких, А.А.Усольцев, А.И.Куценко: СибГИУ - Новокузнецк, 2004- 21 с (7)
(Методические материалы)

Значок файла Влияние времени перемешивания смеси на ее прочность в сыром состоянии и газопроницаемость: метод. указ./ Сост.: Климов В.Я. – СибГИУ: Новокузнецк, 2004. – 8 с. (6)
(Методические материалы)

Значок файла Вероятностно-статистический анализ эксперимента: Метод. указ. / Сост.: О.Г. Приходько: ГОУ ВПО «СибГИУ». – Новокузнецк. 2004. – 18 с., ил. (7)
(Методические материалы)

Каталог бесплатных ресурсов

О ПЕСКЕ И ВОДЕ.

    О ПЕСКЕ И ВОДЕ.



                       Однако чернила обращают отсутствие в намерение.

                                                            Жорж Батай

Все, что я намерен произнести здесь, очевидно располагается в границах
банального, т.  е. в  области  исчерпанного  в  собственной  мотивации
предположения, предлагающего  некое развременение, точнее, раз-иденти-
фикацию --  единственное, что  на данный  момент способно, как мне ка-
жется, привлечь  внимание (во  всяком случае, мое), наподобие руин per
se, этой известной метафоры "плавающего означающего" паралогии.

          Remember that  any identity  is ambiguous insofar as it
          unable to  constitute itself  as a  precise  difference
          within  a  closed  totality.  As  such,  it  becomes  a
          floating signifier whose degree of emptiness depends on
          the distance  that separates it from its fixedness to a
          specific signified  (Ernesto   Laclau, Politics and the
          Limits of Modernity)1

Таковы "песок  и вода"  -- совершенно опустошенные лексемы. Относясь к
универсалиям риторики,  "образ" руин, как и прежде, необоримо увлекает
в свое  неослабевающее очарование. Но говоря об этом очаровании, разве
не наивным  будет полагать,  будто сознание, преодолевая различия в их
созерцании (а  руины всегда рассматриваются как некое целое, как некий
продукт), тем  не менее  совлекает в  связную историю, в повествование
факты,  разнесенные   временем  или   --  одновременностью,  восполняя
пустоты, --  что же  тогда разделяет  их? Но произносить банальности о
банальном не означает ли -- изгнание предмета речи из нее самой, мысли
из  намерения,  иными  словами  --  не  означает  ли  это  переживания
подлинного  смущения   миром,  с   которого  в   один  прекрасный  миг
совлекается покрывало  сходств, аналогий  возможных, как  то известно,
лишь  только  в  различении?  Из  подобных  нескончаемых  свидетельств
разочарований,  принадлежащих   магам,  философам,  поэтам,  пророкам,
политикам и  историкам, etc.  создано  тело  культуры,  в  которое  мы
вписываемся по  мере стремления  проникнуть в  области  предвосхищения
смыслов, в сферы еще только вожделеющие значения, то есть "места", где
нет вещей,  но где  таятся возможности  их явления, и отчего место это
отнюдь не  убывает в  явлении их  также как  и не  прибавляется в мире
вещей.

Что касается  меня, в  таковом созерцании я намереваюсь (не исключено,
что  тщетно)   в  крайне   замедленном  процессе  развоплощения,  раз-
оформления   начать    отношения   со...   скажем   так,   собственным
исчезновением, разыгрывая  эту комедию  у самого  себя на  виду. Что и
представляется  мне  бесспорной  банальностью,  наподобие  повсеместно
описываемой встречи со своим "я" -- его идентификацией.

И все  же избрание  такого отчасти невразумительного подхода оправдано
желанием по  мере возможности избежать шума, притязающего на молчание,
вместе с  тем избегая  суждений по части неадекватности высказываемого
____________________
1 Следует  помнить,  что  любая  идентичность  является  двусмысленной
постольку поскольку  она  неспособна  конституировать  себя  в  точное
различие  в   замкнутой  тотальности.   Как  таковая,  она  становится
плавающим  означающим,   степень  опустошенности  которой  зависит  от
расстояния,  отделяющего   ее  от   закрепленности   у   определенного
означаемого.

намерению (ему предшествующему) или же смыслам этим высказываемым про-
изводимых. Вероятно  в этом  лежит причина желания еще раз вернуться к
теме наших сегодняшних собеседований.

Случайность, с  какой она скользнула из мнимого ниоткуда в мое сегодня
и обрела форму многообещавшей мысли; ее поразительная, незамедлительно
приводящая на  ум тончайшие  экспликации древних  китайских стратегов,
податливость, с каковой она возникла и обрела реальность в неожиданном
желании  присутствующих  превратить  ее  в  действительный  повод  для
рассуждения или  же для  признаний в  любви, сразу  же исполнились для
меня уг- рожающим существованием никогда не бывших предметов из хорошо
известного рассказа Борхеса.

Вместе  с   тем,  думал   я,  произошла   совершенно  обыденная  вещь:
преизбыточность контекста,  ставшего замкнутой  тотальностью метафоры,
свела значения  наших слов  к нулю  или -- точнее, я на долю мгновения
как бы  погрузился в  вычлененное из  равных ему мгновение, из которых
ткется все  то,  что  я  вправе  назвать  моим,  --  даже  возможность
взглянуть на мгновение с иной его стороны -- со стороны его смерти.

Надо сказать  -- таково  отступление в  сторону --  она  необыкновенно
легка и пропитана мятой, подобно тысячеокой росе бесплотного зрения, в
которой обретает  смерть рассвета  -- ночь,  мгновение, отслоившееся в
избрании расстояния  между собой  и собой.  Стало быть, догадываюсь я,
это об  избрании, о  неизъяснимом жесте указания и обретения предмета,
темы, вещи в не поддающемся описанию временем акте.

В самом  деле, что  был или  есть  (какое,  между  тем,  мне  дело  до
временных категорий, если я говорю о нашем предмете, и о чем подробней
позже) для  меня "песок"  либо, перекрывающая  его в своем непременном
сияющем совпадении, "вода"? Что есть для меня вода, даже вовлеченная в
этот монолог опустошенной лексемой, подобная горсти сухих семян клена,
вращающихся на  теплом ветру?  Ощущаю ли  я вкус  песка при фразе "как
песок на  зубах" или  же терпкость воды (качества ее бесконечны, как и
произвольные ее  описания) на  беспомощном лезвии моей детской памяти,
разрезающей ее  на  воду-мертвую  и  живую,  --  лезвии,  разделающего
усердно данное  мне явно не безусловно и что будет длиться столько же,
сколько  выше   объявленная  комедия   моего   исчезновения,   вызывая
счастливую гримасу воспоминания о том, как некто, мой отец, делил ее в
жаркий день  ножом, отрезая  себе ее  меньшую часть.  Зной  рассыпался
тончайшим пеплом, звенящим, словно полуденный рой метафоры, соединяясь
с каплями росы, в котором смерть мгновения обретала свою явь.

Можно добавить  еще несколько  строк, написанных в таком же, несколько
взвинченном, литературном  духе. Тем  не менее,  как  я  уже  говорил,
следует избрать  из несуществующих  в своем  бесконечном сопротивлении
или же податливости "воды/песка" нечто, что возвратило бы им видимость
наличия и  было бы  при этом  беструдно, конечно,  при  условие  иного
соположения, например:  "воды" и  "огня". Конечно, не составляет труда
пройти по  коридорам известных  мифопоэтических клише,  чтобы прийти к
заключению, что  песок и есть огонь, что вода есть земля, etc., что мы
снова вовлечены  в карусель  надежных оппозиций  и  покрывало  сходств
вновь готово  покрыть то,  что на  самом  деле  есть  всегда  другое2.
Однако, даже идя тропой аллегорий, вероятно будет попытаться в условии
ложной или же оплавленной, размытой оппозиции, данной нам темой, найти
то, что  позволило бы  "разнести" воду  и песок,  невзирая  на  их  их
единообразие в текучести, по обе стороны несуществующего средостения.

Здесь  мне   хотелось  бы   сделать  шаг  в  сторону  отношений  между
"постоянным" и "изменением". Тем паче, что и клепсидра и песочные часы
одинаково --  помимо своего  служебного предназначения  -- тысячелетия
напоминают нам  об изменчивости и преходящести. При более внимательном
рассмотрении мы  сможем увидеть,  что они  вовсе не  столь  идентичны:
____________________
2 Вода  потока и  вода стоящая как бы на месте, вода разрушающая какое
бы то  ни было  цельное отражение или же напротив являющаяся идеальным
зеркалом  в  своей  скорости  и,  наконец,  вода,  в  которой  отражен
Универсум  (Башляр)   --  озеро...   --  конца  этому  перечислению  и
разграничению нет.

песок, состоящий  из физических фрагментов и чья текучесть обусловлена
величиной доли,  фрагмента (едва  ли не  квадратура круга  или стрела,
стоящая на  месте!), и  вода, невзирая  на "множественность" в едином,
действительно являющая  единое во  множестве. Это  бегло  обозначенное
отличие позволяет мне сразу же перейти к тому, о чем мне и хотелось бы
говорить сегодня.

Говорить об  "изменениях" и  "постоянном" в  какой-то момент  означает
говорить об  одном и  том же или же о двух перспективах, в которых это
"одно-и-то-же" вступает  в игру  нашего сознания, в бесчисленных актах
неуследимо ткущего  постоянную реальность  в намерении  эту реальность
постичь.

Таким образом  мы сталкиваемся с тем, что можно было бы рассматривать,
как парафраз известного мнения о нескончаемом со-творении мира с одним
небольшим изменением:  познание мира  как  возможность  в  самом  акте
рефлексии возвращается  из Архаики  через Пир Платона, минуя иудейско-
христианскую парадигму  как бы заново испепеленной идеей, скользнувшей
сквозь роговые  врата Фрейдовой  метафоры  Эроса/Танатоса,  в  которой
расщепление  смысла   происходит  по  полюсам  постоянства-Танатоса  и
изменения-Эроса.

Возможно ли  в эти  несколько минут  окинуть взглядом  вековые попытки
рассудка постичь  западную традицию  мировидения (впрочем, равно как и
восточную), изначально  вовлеченную в  эту искусительно  таинственную,
мерцающую, как  покрывало Майи,  игру метаморфозиса?  И все  же в  ней
всегда угадывалась  черты некой  надежды. Начиная  с Гераклита, до сих
пор исподволь  подрывающего подкупающе-стройные  и  достаточно  жестко
детерминированные системы  представления  мира,  сменявших  поочередно
друг друга на протяжении веков, проблемы сопряжения и понимания одного
через другое  неодолимо  влекло  воображение  человека.  Тема  вечного
возвращения и  поныне вращающая молитвенные мельницы Тибета, равно как
и  риторику  Бодрияра,  устрашенного  утратой  гарантии  существования
означающего в  сонме вероятностных  миров, эта  тема,  разворачивающая
ризому хаосмоса  у Делеза и Гваттари, заключенная некогда в прозрачную
скорлупу хроматического гимна об Океаносе, Хроносе, опоясывающем "мир-
неизменность-тут" и  отделяющего от "не-мира- там" или же в сентенциях
Эклезиаста   предлагала    порой   иное    неотступное,    онирическое
предположение: изменения  по сути заключено в фрейм постоянного, иными
словами лишь  только в непреложном и присваиваемом "постоянном" (мысль
предлагала  различные  его  модусы  --  Форма,  Логос,  Апокатастазис,
Настоящее, etc.),  как в  некоем  заведомо  данном  условии,  сознанию
возможно схватить  то, что  именуется изменением.  И что могло бы быть
сформулированно  следующим   образом  --   постоянное  есть   оператор
изменения.

Здесь я решаюсь привести высказывание Ле Цзы по той простой причине --
что, судя  по  его  словам,  сказанным  задолго  до  наших  дней,  мир
просматривался совершенно иным образом, нежели в действительно великой
традиции, погрузившейся со временем в наше бессознательное грамматикой
восприятия.

          "Есть те,  кто наблюдает мир в его изменении, но есть и
          другие, которые наблюдают изменения в самом изменении."

Легко представить,  что в  момент произнесения  этого суждения или его
написания  была   предрешена  участь   мира,  который  мы  доживаем  в
недоумении, и  доживание  которого  буквально  вызвало  в  свое  время
глубокую тревогу  Гуссерля, по сути дела повторившего несколько в иной
форме финал  "Кратила" в своей неразрешимой тяжбе текучести сознания и
трансцендентности/постоянстве оснований Бытия.

Однако сколько  бы мы  ни говорили  о дихотомии (а именно о ней идет в
данный момент  речь), зиждущей  описание (все  менее  репрезентирующее
окружающее) и  конституирующей собственно язык в его игре различения и
сходства (что едва ли не является синонимами изменения и постоянства),
все яснее  открывается то,  как некая  эрозия расточает  границы  этой
оппозиции,  бывшие   еще  более   полувека  назад   вполне  четкими  и
определяющими   очертания    реальности   в    процессе   производства
конфигураций ее смыслов.

Вместе с  тем почти  размытая и  растворенная в этосе нового сознания,
эта казалось  бы музейная  проблема как  и раньше  -- пускай  под иным
углом  "зрения"   --  порождает   весьма  хрупкий  вопрос,  остающийся
невыносимым для  европейского  сознания:  вопрос  о  соотнесенности  и
разрешении проблемы конечности моего существования в теле Бытия, так и
не обретшего своего дома, невзирая на заверения Хайдеггера. Именно это
усилие ставит  перед пониманием  постоянства как Смерти-Конечности, не
схваты- ваемой  "Я", протекающей бесследно, -- так как смерть не может
рассматриваться в  термах прошедшего, бывшего, но только, как будущее:
она (конечность)  лишь только будет для меня, но никогда не станет для
меня "есть"  или уже  "была" и,  следовательно, будучи  метафизической
фигурой  неизменного   приближения  к  постоянству  --  она  есть,  не
оставляющее следов, абсолютное не присваиваемое изменение.

Возникновение и исчезновение рассеиваются друг в друге,стремясь друг к
другу, переходя друг в друга. С раннего детства меня завораживала одна
вещь, факт,  который много  спустя  стал  медленно  проявлять  себя  в
словах: если  одно превращается  в другое  -- возможно  ли  вообразить
некий пунктум  времени, "место"  пространства, точку  моей способности
понимать --  где одно уже прекратило быть тем, что оно есть, но еще не
стало тем, чем должно стать в ходе этого процесса?

Возможно на  этот вопрос  нет ответа и, паче того, сам вопрос не может
быть ментально  актуализирован в  каком-то конкретном образе. Возможно
также, что  благодаря отсутствию  ответа, вы-"зов", доносящийся мне из
мира, звучит  отчетливей и  явственней  --  абсолютно  призрачный,  не
имеющий никакого  источника, в области которого можно было бы обрести,
летящее по обыкновению вспять, эхо.

Амбивалентность "постоянства/изменения"  стала настолько  тривиальна в
неустанном обращении,  что о  ней забывают  в нескончаемых  полемиках,
посвященных проблеме  существования человека в среде, им создающейся и
нескончаемо трансформируемой.  В заключение  я лишь бегло напомню одну
из них  -- проблему  технологии и  истинности мира,  то есть, проблему
опосредования и непосредственности, которая ставит вопрос о самой идее
techne (Хайдеггер) как совокупности их смысловых инстанций, поражающих
"Бытие" и  в своем  развертывании преобразующей  пространство и время.
Двойственность этой  проблемы очевидна,  кроме того эта двойственность
напоминает  при   ближайшем  рассмотрении  строение  апория.  С  одной
стороны, технологии  сегодняшнего дня  определяются, судя по множеству
мнений, возможностью оптимизации циркуляции капитала и производства не
продукта, но  образа, что  относится также и к "знанию", которое можно
представить, как  сосредоточие того и другого, -- символическую машину
опосредования. С  другой стороны  технологии, а  я имею  в виду прежде
всего коммуникативные,  неуклонно (во всяком случае, таково стремление
и существующие  возможности) сводят  пространство к "здесь", а время к
"сейчас",  то  есть,  к  реализации  того,  что,  будучи  неустранимым
присутствием  и   постоянным  настоящим,   не  нуждается  ни  в  каком
опосредовании, а  они сами,  бывшие вначале  системой опосредования  и
передачи, становятся виртуальной реальностью, модусы которой, согласно
Делезу и  Гваттари, находят  свое выражение  в союзе  "и",  отсутствие
которого письмо  "воды и  песка"  постоянно  обращает  в  непереходное
намерение.




                                                                      
                                                                      
                                                                      
                                                  Аркадий ДРАГОМОЩЕНКО
                                   
Несколько слов в качестве предварения нижеследующих замечаний.

________________________________________________________________________
Замечания эти  написано месяца  два тому давно и по-видимому не имеют,
как и все остальное, какого-либо особого значения. Я и не намеревался,
вообще, их  предлагать никому после нескольких предпринятых безуспешно
попыток (ГФ  также волен  поступать как ему заблагорассудится). Однако
неожиданно мне  довелось вновь  стать  свидетелем  (каких  по  счету!)
странных дискуссий,  разыгравшихся  в  электронно-компьютерном  прост-
ранстве  международного   симпозиума  по   "русскому  постмодернизму",
организованном электронным  журналом PMC (PostModernCulture - Северная
Каролина), где  шла речь о некоторых вещах, которые могли лишь вызвать
мое  недоумение.  По  своему  примечателен  и  тот  факт,  что  именно
представители нашей  отечественной мысли поражали докучным занудством,
нечетничеством, смешанными  с одержимой  романтичной верой в том, что,
например, "постмодернизм"  производится в Москве, что Гройс знает, где
собака зарыта,  что концептуализм  это не  метареализм...  ну,  и  так
далее.
                                   
                                   
                                   
      ДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДД
                                   
                       На елке постмоеернизма.
                                   
      ДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДД
                                                                      
                                                                      
                                                                      
                                          В действительности ничто так
                                          не темно, как природа света.
                                                                      
                                                         Поль де Манн.
                                                                      



Я перестаю  многое понимать. И раньше понимал не Бог весть сколько, но
сегодня мое  понимание определенным образом иссякает как желание пред-
ставить что-то  чем-то, либо  в чем-то найти иное, ему предстоящее или
же им  сокрытое, оставаясь все-таки желанием, но как бы "вообще" (поди
туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что...)--о чем, можно, вероят-
но, говорить,  как о  переходе в  состояние чистой  интенциональности,
если бы этим можно было бы утешиться.

Впрочем, если  не кривить душой, то в опыте такого состояния, если его
попытаться прожить, предвидится значительная трудность, сулящая при ее
одолении некую "исполненность", призрачность которой очевидна, но тяга
к которой от этого ничуть не ослабевает. Назовем это пониманием одного
как этого  же самого,  путь к  которому является  процедурой еще более
сложной и  обескураживающей, нежели  процедуры  толкований,  экзегезы,
философствования, герменевтики, etc., порождающие множество операторов
в гипотетическом  пространстве знания,  подобно тому,  как  математика
населяет совершенно  проницаемый и  одновременный мир символами разде-
ления и функций...

Однако, вовсе  не отвлеченные  мечтания послужили  причиной этих заме-
чаний, иное--мне,  особо не жаждущему понимания (прежде всего я имею в
виду одно  из его  популярных значений--"сочувствие"),  к тому  же  не
посягающему на  чью-либо точку зрения, хочется кое-что добавить к ска-
занному Вячеславом  Курицыным в  последней его статье "О наших разног-
ласиях по поводу постмодернизма" (ЛГ от 14.10), что, надеюсь, сможет в
какой-то  степени  прояснить  дело  в  отношении  разности  голосов  и
различия мотивов, побуждающих эти голоса звучать.

В чем  же собственно  заключается дело? Вопрос отнюдь не риторический.
Брожения, вяло  перетекавшие в  откровенные  распри,  которые  вызывал
термин постмодернизм,  явившийся  впервые  в  виде  прилагательного  в
названии книги  Йозефа Худнута--"Пост-модерный  дом", увидевшей свет в
1949 году,  далеко еще  не  закончились,  хотя  и  подернулись  легкой
пеленой ностальгии.  Теоретические споры  минувшего десятилетия дейст-
вительно вовлекли  в нескончаемый  круг симпозиумов  и конгрессов  big
wheels, которые  и до  сих пор у многих на слуху, медленно переходя из
сферы пересудов  в рутину  обыкновенного чтения,  к счастью  не  пред-
полагающего немедленных  порывов применения или претворения в практику
тех или  иных положений.  Не взирая  на забубенную  легкость  бытия  в
ассиметричном дискурсе  денег, даже  критики Нью  Йорка и те несколько
поутратили пыл  в изобретении-изобретения  искусства.  Нет  причин  не
предполагать,  что  весь  массив  теоретических  штудий,  охватывавший
действительно великое  разнообразие подходов  к интерпретации феномена
постмодернизма,  в  итоге  сам  стал  как  бы  предметом  собственного
описания и  исследования, будучи вовлечен своей страстью в собственную
проблематику отношений  "бытия" и  "становления" в  роли  холодного  и
остраненного объекта. Благодаря чему постмодернизм буквально на глазах
обрел отчетливую форму, подобную грамматической форме перформатива.

В самом  деле, вряд  ли кто  помнит сегодня  что-либо вразумительное о
лабиринтах выставки  Лиотара "Невидимые материи", забыты также гневные
инвективы в  "деконструкции", адресованные поэтам 80-х, да и самого Ж.
Деррида, подобно  Бирнамскому  лесу,  вскоре  вероятно  вновь  покроет
густая Академическая  сень. Этот осенний пейзаж, впрочем, так же вечен
(читай "прекрасен"), как и пейзаж любой поры года. Differance1 покойно
заняла свое  место рядом с "Очерком о золотом льве в Хуаянь" Фа Цзана,
чтобы продолжаться--а  истина зеркала лежит вовсе не в зеркале--напри-
мер, восхитительной  дикостью историй о времени, одержимости, электро-
речи, воображении,  телефонах в повествованиях Авитэлл Ронелл, напоми-
нающих нескончаемое  кочевье ртути,  из которой, увы не выковать меча,
тем паче  орала. Конечно, в настоящее время это как раз, скорее всего,
и походит  на архив,  столь  досаждавший  некогда,  искавшим  абсолюта
оппонентам--архив,   не   знающий   предела   и   истоков,   наподобие
"Вавилонской библиотеки"  или настоящего,  постоянно  идущего  из  уже
всегда бывшего.  И даже  не столько  на архив,  сколько на  некое  то-
пологическое образование,  побуждавшее в  свое время алгебраистов при-
бегать к  иллюзорному "изображению"  некоторых  из  них  (к  наделению
временем...) в  виде бутылок,  бубликов, лент  и треугольников. Поиски
возможности  представить   материю,  созерцающую   себя,   попеременно
вписываются в совершенно противозначащие предпосылки.

Однако у нас, в отечественном дыму картина куда как другая. И Вячеслав
Курицын прав--только  ленивый покуда не произнес слово "постмодернизм"
(или--пост-история). Но  это... скажем,  тоже очень  старая история. В
свое время  такая же участь была уготована многим словам, так и остав-
шимся в  области смутных предположений и изматывающе-однообразных суж-
дений. И  то сказать,  сколько раз  в связи  с поползшими  было  среди
"теть" (выражение В. Топорова) слухами о "постмодернизме" было сказано
или написано о "цитировании"? О "всеядности"? О "бессилии", "эклектиз-
ме"? О  "техницизме"? Наконец, о попрании "ценностей", "нравственного"
и "духа"? Ответить на этот вопрос мне не представляется возможным.

За исключением  нескольких статей,  помещенных к тому же в специальных
изданиях (или  же более  обстоятельных, нежели газета), все, что гово-
рилось и  продолжает говориться об этом предмете в критических статьях
совершенно не  обязательно и  более того,  напоминает разговоры о бир-
жевых операциях  с ценными  бумагами в  очереди за получением денежной
компенсации. Тон  и словарь  тот же. Но давайте выйдем на мгновение из
очереди (уверяю,  нас не  забудут, нас  впустят!). И,  слегка поумерив
поток шипящих,  припомним, что существуют, кстати, и сонорные, которые
также хороши  в речи...  Вспомним и признаем, что если мы избираем эту
очередь, как  единственную форму нашего существования и если блаженно-
сладостными остаются возможности утверждения себя в подавлении другого
во имя чего-то, то слова Троцкого, утверждавшего, что "каждый правящий
класс создает свою культуру и, следовательно, свое искусство" окажутся
как нельзя  более кстати.  Потому как  тотчас  представится  очевидная
____________________
1 Название основополагающей работы французского философа Жака Деррида.
вещь: вопрос  состоит в  том, чтобы "отстоять" от постмодернизма некую
культуру, некое  искусство, иными  словами отстоять  дискурс власти, а
вместе с  тем и  мир,  который  создается  в  этом  дискурсе  картиной
полностью упорядоченной  иерархии с  помощью проверенного  оружия, как
пишет Брайен Массуми, оружия, которое есть:

     ограниченное  распределение   (определения   исключительного
     набора свойств, обладаемых каждым термином в противо-отличие
     от других--logos, закон) и иерархическое ранжирование (мерой
     степени  совершенства  самоподобия  в  отношении  к  высшему
     стандарту, человеку,  богу или  золоту:  ценности,  морали).
     Modus operandi--такого  процесса негация.  Х =  Х =  Х =  не
     Y,--идентичность,   сходство,   истина,   справедливость   и
     отрицание. 2

Что  правомерно   назвать  точно  сформулированной  логикой  Аппарата,
отстаивающего  главное:   конструкцию  Нормы,   позволяющей   Аппарату
существовать, поддерживая  наиболее выгодную для него картину мира, а,
стало быть,  поддерживая не  только идеологические,  но и материальные
практики, следующие  из первых.  Тем самым  поддерживая  контроль  над
изменением смыслов  базисных для человеческого существования структур-
--времени и  пространства. Тогда как говорить о них, означает говорить
о политике тела, поскольку восприятие и конструирование времени/прост-
ранства происходит  именно в  точке "соприкосновения" тела с реальным,
--точка эта  вне артикуляции.  Не потому  ли такое  изобилие реакций в
последнее время  вызывает у  большинства  широкое  обращение  культуры
непосредственно к  сферам  телесной  активности,  что  за  этим  стоит
изменение а)  осознания тела  себя, как иного, б) собственно телесного
пространства,  трансгрессия   границ  (которые   были  ему  предписаны
властью) дисциплины,  через инфразаконность  которой, как  писал Фуко,
проявляется власть  Нормы. Нарушение  территории--детерриториализация;
разрушение прозрачно-проницаемого  пространства контроля  в усложнении
общества,  начинающего  постигать  возможности  иных  моделей,--многое
другое изоморфно  тому,  что  происходит  непосредственно  в  политике
репрезентации,  управлявшей   или  еще  управляющей  культурой.  Здесь
уместно было  бы упомянуть  о древнем праве--patria potestas, в рамках
которого отец,  глава семьи,  полностью распоряжался  жизнью как своих
детей, так  и рабов--"я  тебя породил,  я тебя  и убью".  Однако слову
возвращены привилегии, присвоенные во "имя вещи", "истины".

Главное же,--изменились формы репрезентации времени и пространства. Из
единонаправленных, однородных,  они стали неожиданно дискретными, дис-
континуальными, полиморфными,  к тому  же размывая четкое и устойчивое
различие, разделявшее  их в  классическом дискурсе  картезианской тех-
нологической парадигмы,  определявшего человека (субъект или "когито")
единственным  обладателем   разума  в  природе,  подчинение/присвоение
которой является одним из магистральных человеческих проектов.

В какой-то  недавней (к сожалению не помню автора/авторов) статье/ста-
тьях мне  снова довелось встретиться с популярной сентенцией, истоками
которой, бесспорно,  является "Легенда о Великом Инквизиторе" Достоев-
ского--я отмечаю  это лишь  для того,  чтобы сразу  же напомнить  суть
самой проблемы:  свободы и  несвободы. Автор пишет о том, что проблема
заключается вовсе не в том, чтобы обрести свободу, но в том, чтобы эту
свободу  вынести   (политики  всегда   обожали  риторов).   И  каковое
выражение, мне  кажется, следует понимать в качестве: осознать, понять
или же,  точнее,--стать. Но стать "свободой" означает устранить вообще
из сознания подобную оппозицию. Тем не менее, это спрашивание полагает
по меньшей  мере еще  один вопрос:  "что же  дает свобода,  в  чем  ее
полезность?"(политика   питается    разочарованием   риторов).   Мераб
Мамардашвили  на   этот  вопрос   ответил  по   обыкновению  кратко  и
отчетливо--"Свобода дает свободу, то есть, свобода производит свободу,
и  все."  Больше  ничего.  Тогда  как  же  быть  сознанию,--спрашивает
Гегель,--нашедшему в  полезности свое  понятие? Полезность,  однако не
есть  непосредственная   и  единственная   действительность  предмета,
продолжает он,  а свершение  отнятия предметности  у полезного  в себе
(свобода производит  свободу) проистекает  в действительный  переворот
____________________
2 Gilles  Deleuze - Felix Guattari, A Thousand Plateaus, University if
Minnesota Press, Minneapolis, 1987, стр. xii.
действительности,  в   новое   формообразование   сознания--абсолютную
свободу.3 В которой сознание открывает для себя бытие иного.

"Иное", "другой",  "не-я" как  невозможное также относятся к лексикону
"постмодернизма". И  здесь мне кажется, что Вячеславом Курицыным допу-
щена неточность в утверждении обратного, отсутствия категории "иного".
Именно различие, именно постижение в различии и различении, нескончае-
мая сеть средостений создает единственную возможность того, что имену-
ет переходом,  из-ступлением, превращением в токе подлинного эротичес-
кого желания,  каким оно восстает в общей экономии Жоржа Батая--"... в
конечном счете бытие даровано нам как невозможное"--абсолютно а-телео-
логичное, абсолютно безо всякого "резерва", напоминая иную формулу но-
мадического скольжения-траты-обретения:

     точка приложения  силы движется  в пространстве  с  заданной
     скоростью  в   заданном  направлении.  В  концепции  нет  ни
     субъекта ни объекта вне ее самой. Это чистое действие. Мысль
     кочевника замещает замкнутое уравнение репрезентации х = х =
     не y  (Я =  Я =  Не-Ты) уравнением открытым + y + z + a +...
     (...+рука+  кирпич+   окно...).  Оно  вовлекает  в  единство
     множество  элементов,   не  стирая   их  гетерогенности,  не
     препятствуя их  потенциальному, будущему  пресуществлению  в
     противоположное.4
     
Естественно, при  упоминании "другого", иного, мы вправе задаться воп-
росом о  том, что  собой представляет в пост-классиче

Размер файла: 109.42 Кбайт
Тип файла: txt (Mime Type: text/plain)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров