Заказ работы

Заказать
Каталог тем
Каталог бесплатных ресурсов

Жан Поль Сартр Стена

Нас втолкнули в просторную белую комнату. По глазам резанул яркий свет, я
зажмурился. Через мгновение я увидел стол, за ним четырех субъектов в штатском,
листающих какие-то бумаги. Прочие арестанты теснились в отдалении. Мы пересекли
комнату и присоединились к ним. Многих я знал, остальные были, по-видимому,
иностранцы. Передо мной стояли два круглоголовых похожих друг на друга блондина, я
подумал: наверно, французы. Тот, что пониже, то и дело подтягивал брюки - явно
нервничал.

Все это тянулось уже около трех часов, я совершенно отупел, в голове звенело. Но в
комнате было тепло, и я чувствовал себя вполне сносно: целые сутки мы тряслись от
холода. Конвойные подводили арестантов поодиночке к столу. Четыре типа в штатском
спрашивали у каждого фамилию и профессию. Дальше они в основном не шли, но иногда
задавали вопрос: "Участвовал в краже боеприпасов?" или: "Где был и что делал десятого
утром?" Ответов они даже не слушали или делали вид, что не слушают, молчали, глядя в
пространство, потом начинали писать. У Тома спросили, действительно ли он служил в
интернациональной бригаде. Отпираться было бессмысленно - они уже изъяли
документы из его куртки. У Хуана не спросили ничего, но как только он назвал свое имя,
торопливо принялись что-то записывать.

- Вы же знаете, - сказал Хуан, - это мой брат Хозе - анархист. Но его тут нет. А
я политикой не занимаюсь и ни в какой партии не состою.

Они молча продолжали писать. Хуан не унимался:

- Я ни в чем не виноват. Не хочу расплачиваться за других. - Губы его дрожали.
Конвойный приказал ему замолчать и отвел в сторону. Настала моя очередь.

- Ваше имя Пабло Иббиета?

Я сказал, что да. Субъект заглянул в бумаги и спросил:

- Где скрывается Рамон Грис?

- Не знаю.

- Вы прятали его у себя с шестого по девятнадцатое.

- Это не так.

Они стали что-то записывать, потом конвойные вывели меня из комнаты. В коридоре
между двумя охранниками стояли Том и Хуан. Нас повели. Том спросил у одного из
конвоиров:

- А дальше что?

- В каком смысле? - отозвался тот.

- Что это было - допрос или суд?

- Суд.

- Ясно. И что с нами будет?

Конвойный сухо ответил:

- Приговор вам сообщат в камере.

То, что они называли камерой, на самом деле было больничным подвалом. Там было
дьявольски холодно и вовсю гуляли сквозняки. Ночь напролет зубы стучали от стужи,
днем было ничуть не лучше. Предыдущие пять дней я провел в карцере одного
архиепископства - что-то вроде одиночки, каменный мешок времен средневековья.
Арестованных была такая прорва, что их совали куда придется. Я не сожалел об этом
чулане: там я не коченел от стужи, был один, а это порядком выматывает. В подвале у
меня по крайней мере была компания. Правда, Хуан почти не раскрывал рта: он страшно
трусил, да и был слишком молод, ему нечего было рассказывать. Зато Том любил
поговорить и к тому же знал испанский отменно.

В подвале были скамья и четыре циновки. Когда за нами закрылась дверь, мы
уселись и несколько минут молчали. Затем Том сказал:

- Ну все. Теперь нам крышка.

- Наверняка, - согласился я. - Но малыша-то они, надеюсь, не тронут.

- Хоть брат его и боевик, сам-то он ни при чем.

Я взглянул на Хуана: казалось, он нас не слышит. Том продолжал:

- Знаешь, что они вытворяют в Сарагосе? Укладывают людей на мостовую и
утюжат их грузовиками. Нам один марокканец рассказывал, дезертир. Да еще говорят, что
таким образом они экономят боеприпасы.

- А как же с экономией бензина?

Том меня раздражал: к чему он все это рассказывает?

- А офицеры прогуливаются вдоль обочины, руки в карманах, сигаретки в зубах.
Думаешь, они сразу приканчивают этих бедолаг? Черта с два! Те криком кричат часами.
Марокканец говорил, что сначала он и вскрикнуть-то не мог от боли.

- Уверен, что тут они этого делать не станут, - сказал я, - чего-чего, а
боеприпасов у них хватает.

Свет проникал в подвал через четыре отдушины и круглое отверстие в потолке
слева, выходящее прямо в небо. Это был люк, через который раньше сбрасывали в подвал
уголь. Как раз под ним на полу громоздилась куча мелкого угля. Видимо, он
предназначался для и топления лазарета, потом началась война, больных эвакуировали, а
уголь так и остался. Люк, наверно, забыли захлопнуть, и сверху временами накрапывал
дождь. Внезапно Том затрясся:

- Проклятье! - пробормотал он. - Меня всего колотит. Этого еще не хватало!

Он встал и начал разминаться. При каждом движении рубашка приоткрывала его
белую мохнатую грудь. Потом он растянулся на спине, поднял ноги и стал делать
ножницы: я видел, как подрагивает его толстый зад. Вообще-то Том был крепыш и все-
таки жирноват. Я невольно представил, как пули и штыки легко, как в масло, входят в
эту массивную и нежную плоть. Будь он худощав, я бы, вероятно, об этом не подумал. Я
не озяб и все же не чувствовал ни рук, ни ног. Временами возникало ощущение какой-то
пропажи, и я озирался, разыскивая свою куртку, хотя тут же вспоминал, что мне ее не
вернули. Это меня огорчило. Они забрали нашу одежду и выдали полотняные штаны, в
которых здешние больные ходили в самый разгар лета. Том поднялся с пола и уселся
напротив.

- Ну что, согрелся?

- Нет, черт побери. Только запыхался.

Около восьми часов в камеру вошли комендант и два фалангиста. У коменданта в
руках был список. Он спросил у охранника:

- Фамилии этих трех?

Тот ответил:

- Стейнбок, Иббиета, Мирбаль.

Комендант надел очки и поглядел в список.

- Стейнбок... Стейнбок... Ага, вот он. Вы приговорены к расстрелу. Приговор будет
приведен в исполнение завтра утром.

Он поглядел в список еще раз:

- Оба других тоже.

- Но это невозможно, - пролепетал Хуан. - Это ошибка.

Комендант удивленно взглянул на него:

- Фамилия?

- Хуан Мирбаль.

- Все правильно. Расстрел.

- Но я же ничего не сделал, - настаивал Хуан.

Комендант пожал плечами и повернулся к нам:

- Вы баски?

- Нет.

Комендант был явно не в духе.

- Но мне сказали, что тут трое басков. Будто мне больше делать нечего, кроме как
их разыскивать. Священник вам, конечно, не нужен?

Мы промолчали. Комендант сказал:

- Сейчас к вам придет врач, бельгиец. Он побудет с вами до утра.

Козырнув, он вышел.

- Ну, что я тебе говорил, - сказал Том. - Не поскупились.

- Это уж точно - ответил я. - Но мальчика-то за что? Подонки!

Я сказал это из чувства справедливости, хотя, по правде говоря, паренек не вызывал
у меня ни малейшей симпатии. У него было слишком тонкое лицо, и страх смерти
исковеркал его черты до неузнаваемости. Еще три дня назад это был хрупкий мальчуган
- такой мог бы и понравиться, но сейчас он казался старой развалиной, и я подумал, что,
если б даже его отпустили, он таким бы и остался на всю жизнь. Вообще-то мальчишку
следовало пожалеть, но жалость внушала мне отвращение, да и парень был мне почти
противен.

Хуан не проронил больше ни слова, он сделался землисто-серым: серыми стали руки,
лицо. Он снова сел и уставился округлившимися глазами в пол. Том был добряк, он
попытался взять мальчика за руку, но тот яростно вырвался, лицо его исказила гримаса.

- Оставь его, - сказал я Тому. - Ты же видишь, он сейчас разревется.

Том послушался с неохотой: ему хотелось как-то приласкать парнишку - это
отвлекло бы его от мыслей о собственной участи. Меня раздражали оба. Раньше я
никогда не думал о смерти - не было случая, но теперь мне ничего не оставалось, как
задуматься о том, что меня ожидает.

- Послушай, - спросил Том, - ты хоть кого-нибудь из них ухлопал?

Я промолчал. Том принялся расписывать, как он подстрелил с начала августа
шестерых. Он определенно не отдавал себе отчета в сложившемся положении, и я
прекрасно видел, что он этого не хочет. Да и сам я покуда толком не осознавал
случившегося, однако я уже думал о том, больно ли умирать, и чувствовал, как град
жгучих пуль проходит сквозь мое тело. И все же эти ощущения явно не касались сути. Но
тут я мог не волноваться: для ее уяснения впереди была целая ночь. И вдруг Том
замолчал. Я искоса взглянул на него и увидел, что и он посерел. Он был жалок, и я
подумал: "Ну вот, начинается!" А ночь подступала, тусклый свет сочился сквозь
отдушины, через люк, растекался на куче угольной пыли, застывал бесформенными
пятнами на полу. Над люком я заприметил звезду: ночь была морозной и ясной.

Дверь отворилась, в подвал вошли два охранника. За ними - белокурый человек в
бельгийской военной форме. Поздоровавшись с нами, он произнес:

- Я врач. В этих прискорбных обстоятельствах я побуду с вами.

 Голос у него был приятный, интеллигентный. Я спросил у него:

- А собственно, зачем?

- Я весь к вашим услугам. Постараюсь сделать все от меня зависящее, чтобы
облегчить вам последние часы.

- Но почему вы пришли к нам? В госпитале полно других.

- Меня послали именно сюда, - ответил он неопределенно. И тут же торопливо
добавил: - Хотите покурить? У меня есть сигареты и даже сигары. - Он протянул нам
английские сигареты и гаванские сигары, мы отказались. Я пристально посмотрел на
него, он явно смутился. Я сказал ему:

- Вы явились сюда отнюдь не из милосердия. Я вас узнал. В тот день, когда меня
взяли, я видел вас во дворе казармы. Вы были с фалангистами.

Я собирался выложить ему все, но, к своему удивлению, не стал этого делать:
бельгиец внезапно перестал меня интересовать. Раньше если уж я к кому-нибудь
цеплялся, то не оставлял его в покое так просто. А тут желание говорить бесследно
исчезло. Я поджал плечами и отвел глаза. Через несколько минут поднял голову и увидел,
что бельгиец с любопытством наблюдает за мной. Охранники уселись на циновки.
Долговязый Педро не знал, куда себя деть от скуки, другой то и дело вертел головой,
чтобы не уснуть.

- Принести лампу? - неожиданно спросил Педро.

Бельгиец кивнул головой, и я подумал, что интеллигентности в нем не больше, чем в
деревянном чурбане, но на злодея он похож все-таки не был. Взглянув в его холодные
голубые глаза, я решил, что он подличает от недостатка воображения. Педро вышел и
вскоре вернулся с керосиновой лампой и поставил ее на край скамьи. Она светила
скудно, но все же это было лучше, чем ничего. Накануне мы сидели в потемках. Я долго
вглядывался в световой круг на потолке. Вглядывался как завороженный. Вдруг все это
исчезло, круг света погас. Я очнулся и вздрогнул, как под невыносимо тяжелой ношей.
Нет, это был не страх, не мысль о смерти. Этому просто не было названия. Скулы мои
горели, череп раскалывался от боли.

Я поежился и взглянул на своих товарищей. Том сидел, упрятав лицо в ладони, я
видел только его белый тучный загривок. Маленькому Хуану становилось все хуже: рот
его был полуоткрыт, ноздри вздрагивали. Бельгиец подошел и положил ему руку на
плечо: казалось, он хотел мальчугана подбодрить, но глаза его оставались такими же
ледяными. Его рука украдкой скользнула вниз и замерла у кисти. Хуан не шевельнулся.
Бельгиец сжал ему запястье тремя пальцами, вид у него был отрешенный, но при этом он
слегка отступил, чтобы повернуться ко мне спиной. Я подался вперед и увидел, что он
вынул часы и, не отпуская руки, с минуту глядел на них. Потом он отстранился, и рука
Хуана безвольно упала. Бельгиец прислонился к стене, затем, как если бы он вспомнил о
чем-то важном, вынул блокнот и что-то в нем записал. "Сволочь! - в бешенстве подумал
я. - Пусть только попробует щупать у меня пульс, я ему тут же харю разворочу". Он так
и не подошел ко мне, но когда я поднял голову, то поймал на себе его взгляд. Я не отвел
глаз. Каким-то безынтонационным голосом он сказал мне:

- Вы не находите, что тут прохладно?



Размер файла: 38.37 Кбайт
Тип файла: txt (Mime Type: text/plain)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров