Заказ работы

Заказать
Каталог тем

Самые новые

Значок файла Зимняя И.А. КЛЮЧЕВЫЕ КОМПЕТЕНТНОСТИ как результативно-целевая основа компетентностного подхода в образовании (3)
(Статьи)

Значок файла Кашкин В.Б. Введение в теорию коммуникации: Учеб. пособие. – Воронеж: Изд-во ВГТУ, 2000. – 175 с. (4)
(Книги)

Значок файла ПРОБЛЕМЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ КОМПЕТЕНТНОСТНОГО ПОДХОДА: НОВЫЕ СТАНДАРТЫ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ (4)
(Статьи)

Значок файла Клуб общения как форма развития коммуникативной компетенции в школе I вида (10)
(Рефераты)

Значок файла П.П. Гайденко. ИСТОРИЯ ГРЕЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ В ЕЕ СВЯЗИ С НАУКОЙ (11)
(Статьи)

Значок файла Второй Российский культурологический конгресс с международным участием «Культурное многообразие: от прошлого к будущему»: Программа. Тезисы докладов и сообщений. — Санкт-Петербург: ЭЙДОС, АСТЕРИОН, 2008. — 560 с. (12)
(Статьи)

Значок файла М.В. СОКОЛОВА Историческая память в контексте междисциплинарных исследований (13)
(Статьи)

Каталог бесплатных ресурсов

Дени Дидро. ПРИНЦИПЫ НРАВСТВЕННОЙ ФИЛОСОФИИ, ИЛИ ОПЫТ О ДОСТОИНСТВЕ И ДОБРОДЕТЕЛИ

Моему брату.

...Да, брат мой, правильно понятая и отправляемая с просвещенным усердием религия непременно пробуждает нравственные добродетели. Она даже сочетается с естественнонаучными знаниями; и когда она крепка, прогресс естественных наук нисколько не посягает на ее права. Как бы трудно ни было установить границу между царством веры и царством разума, философ не смешивает предмет того и другого: не стремясь к призрачному счастью их примирения, он, как добрый гражданин, испытывает к ним привязанность и уважение. От философии до неверия так же далеко, как от религиозности до фанатизма; но от фанатизма до варварства — один только шаг. Как и вы, под варварством я понимаю то мрачное расположение, которое делает человека нечувствительным к очарованию природы и искусства и к привлекательным чертам общества. И действительно, разве назовешь тех, кто изувечил спасенные из развалин древнего Рима статуи, иначе, как варварами? И как еще назвать людей, которые, появившись на свет с веселым нравом, придающим оттенок утонченности разуму и приветливость добродетели, притупили его, растеряли и дошли до того — редкий и возвышенный порыв! — что как от чудовища бегут от тех, кого им должно любить? Я бы охотно сказал, что и те и другие познали лишь призрак религии. По правде говоря, они были охвачены недостойным ее паническим ужасом — тем ужасом, который некогда был губительным для литературы и который мог оказаться роковым и для самой религии. Монтень сказал:

“Известно, что в те далекие времена, когда впервые утверждалась наша религия и с нею начинали считаться законы, рвение к ней вооружило довольно многих против языческих книг, от чего ученые люди понесли ни с чем не сравнимый ущерб; полагаю, что эти бесчинства принесли науке гораздо больше вреда, нежели все пожары, произведенные варварами. И Корнелий Тацит — верное тому свидетельство, ибо, хотя император Тацит, его потомок, и заполнил благодаря особым указам его “Анналами” все книгохранилища мира, все же ни одному полному экземпляру их так и не удалось укрыться от старательных поисков тех, кто жаждал расправиться с ними по причине пяти или шести ничтожных замечаний, враждебных нашей вере”. Не нужно быть большим мыслителем, чтобы заметить, что неверие менее опасно, чем такое инквизиторство. Неверие побивает религиозные доказательства, дознание пыталось их уничтожить. Если бы еще несдержанное кипучее рвение проявилось лишь в готической изысканности неустойчивых умов, в ложных тревогах невежд или истерических припадках каких-нибудь меланхоликов! Но вспомните историю наших гражданских волнений, и вы увидите, что половина нации из благочестивых побуждений купалась в крови другой половины и для защиты божьего промысла попирала первоначальные чувства человечности; как будто для того, чтобы прослыть верующим, необходимо было перестать быть человеком! Религия и нравственность слишком тесно связаны, для того чтобы их фундаментальные принципы противоречили друг другу. Без религии нет добродетели, а без добродетели нет счастья — эти две истины я рассматриваю в написанных мною для нашей общей пользы размышлениях. Не обижайтесь на это выражение:

я знаю ваш глубокий ум и доброту вашего сердца. Будучи противником исступления и ханжества, вы не думаете, что первое ограничивалось частными мнениями, а второе исчерпывалось детскими восторгами. Итак, с вашего разрешения, это произведение будет противоядием, предназначенным восстановить мой ослабевший темперамент и поддержать ваши еще не растраченные силы. Прошу вас, примите его как подарок философа и залог братской дружбы.

Дени Дидро.

 

Вступительное слово.

У нас достаточно длинных трактатов о нравственности;

но никто еще не подумал о том, чтобы рассказать нам о ее составных частях. Ведь такое название я не могу дать ни пустым выводам, которые нам поспешно диктуют в школах и, к счастью, не успевают объяснить, ни сборникам бессвязных и беспорядочных изречений, задача которых — унизить человека, не очень-то утруждая себя его исправлением. Не то чтобы нельзя было установить некоторой разницы между этими двумя видами творений: я согласен, что в одной странице Лабрюйера содержится больше полезного, чем в целом томе Пуршо; но следует также признать, что и те и другие неспособны с помощью своих принципов сделать читателя добродетельным.

Наука о нравственности составляла основную часть философии древних, которые в этом отношении были, по-моему, куда более мудрыми, чем мы. По тому, как мы ее трактуем, можно подумать, что или знание своих обязанностей теперь менее важно, или же стало легче их выполнять. Прослушав курс философии, молодой человек попадает в мир атеистов, деистов, социниан, спинозистов и прочих безбожников; он хорошо осведомлен о свойствах тончайшей материи и об образовании вихрей — эти чудесные познания ему ни к чему; но он едва ли знает о достоинствах добродетели, о которой говорил ему наставник, или об основаниях религии, о которой он читал в своем катехизисе. Надо надеяться, что просвещенные преподаватели, очистившие логику от универсалий и категорий, метафизику от сущностей и чтойностей и заменившие опытом и геометрией легковесные гипотезы в физике, будут поражены этим недостатком и уделят нравственности некоторые из тех бессонных ночей, которые они посвящают общественному благу. Я буду счастлив, если этот трактат займет место среди бесконечного множества материалов, которые они соберут!

Цель этого произведения состоит в том, чтобы показать, что добродетель почти неразрывно связана с познанием бога и что мирское счастье для человека неотделимо от добродетели. Без веры в бога нет добродетели, без добродетели нет счастья — таковы два утверждения великого философа, мысли которого я изложу. Атеисты, кичащиеся своей порядочностью, и мошенники, хвастающиеся своим счастьем,— вот мои противники. Если испорченность нравов более пагубна для религии, чем все софизмы неверия, и если для общественного порядка необходимо, чтобы все члены общества были добродетельны, то внушить людям, что только добродетель составляет их высшее счастье,— значит оказать важную услугу и религии, и обществу. Но, опасаясь, как бы предубеждения, основанные на смелости некоторых недостаточно изученных положений, не затмили достоинств этого сочинения, я счел нужным подготовить читателя, высказав несколько соображений, которые вместе с примечаниями, сделанными мною повсюду, где я счел это необходимым, будут достаточны, чтобы рассеять сомнения самого внимательного и рассудительного читателя.

I. В этом Опыте речь идет лишь о нравственной добродетели; о той самой добродетели, которую даже святые отцы признавали у некоторых языческих философов; добродетели, которую религия, исповедуемая ими от чистого ли сердца или напоказ, собиралась разрушить до основания, отнюдь не будучи от нее неотделимой; добродетели, которую провидение не оставило без вознаграждения, если верно то, что нравственная честность составляет наше счастье в этом мире, как мы докажем впоследствии. Но что такое честность?

II. Человек честен или добродетелен, когда без каких бы то ни было низких и раболепных побуждений, таких, как надежда на вознаграждение или страх наказания, он принуждает все свои страсти способствовать общему благу своего рода; однако это героическое усилие никогда не противоречит его личным интересам.

Но нельзя ли заключить из этого определения, что надежда на будущие блага и страх перед вечным наказанием уничтожают достоинство и добродетель? Ответы на это замечание вы найдете в третьем разделе первой книги. Не впадая в бредни квиетизма и не делая из благочестия предмета купли-продажи, я покажу все преимущества религии, которая защищает эту веру.

III. Определив, в чем состоит добродетель (всюду имеется в виду добродетель нравственная), мы докажем с истинно геометрической точностью, что из всех систем, толкующих о божестве, только теизм является подходящей. “Теизм! — воскликнете вы. — Какое богохульство! Как! Только этих врагов всякого откровения можно назвать добрыми и добродетельными?” Богу не понравится, если я когда-либо буду слепо придерживаться этой доктрины; не этой ли доктрине следовал М... Ш..., заранее предусмотревший возможную путаницу в терминах деист и теист? Деист, утверждает он, верит в бога, но отрицает всякое откровение. Теист, напротив, готов допустить откровение и уже допускает бытие бога. Но в английском языке слово theist обозначает как деиста, так и теиста. Против этой возмутительной путаницы протестует М... Ш..., ибо он не может вынести, чтобы сборище безбожников порочило имя теистов, священнейшее из всех имен. Он постарался изгнать оскорбительные мысли, связанные с особенностями его языка, со всей ясностью показав противоположность теизма атеизму и его тесную связь с христианством. Действительно, хотя и верно, что не всякий теист является христианином, не менее верно и то, что необходимо быть теистом, чтобы затем стать христианином. Теизм — основа любой религии. Но чтобы публика не составила себе неблагоприятного мнения об этом выдающемся авторе на основании свидетельства нескольких писателей, явно заинтересованных в том, чтобы переманить ее в заведомо слабый лагерь, я, как порядочный человек, считаю своим долгом привести к его чести и к их стыду его собственные слова:

“Какое бы отвращение я ни испытывал к деизму,— говорит он (т. II, с. 209),—или к этой противостоящей откровению гипотезе, я все же считаю теизм основой всякой религии. Чтобы стать добрым христианином, я полагаю, нужно начать с того, чтобы стать добрым теистом, а следовательно, я не могу перенести, чтобы, противопоставляя одно другому, несправедливо порочили самое священное из всех имен, имя теиста, как если бы наша религия была чем-то вроде магического культа и имела другие основы, кроме веры в единое высшее существо; или как если бы вера в единое высшее существо, основанная на философских рассуждениях, была бы несовместима с нашей религией. Безусловно, это было бы на руку тем, кто из скептицизма или из тщеславия слишком склонен отвергать любое откровение”.

Далее он утверждает следующее:

“Что касается религии и ортодоксальности моей веры, у меня есть основания чувствовать себя (т. III, с. 315) в полной безопасности, и я горжусь тем, что в этой области могу не бояться ни упреков, ни справедливого порицания. Мое религиозное уважение и глубокое почтение к откровению так велики, что в этом произведении я стараюсь не только не оспаривать, но даже не упоминать божественные тайны, поведанные нам через откровение. Доверие, даруемое истиной, дает мне право заявить, что я никогда не избирал эти высокие понятия предметом своих трудов и частных заметок и что я протестую против утверждения, будто мое поведение не соответствовало заветам церкви, дозволенной нашими законами. Таким образом, можно сказать абсолютно точно, что, будучи всецело приверженным религии своей страны, я следую в полной мере всем ее догмам и глубина ее, поражающая мой ум, ни в коей мере не уменьшает мою веру”.

Я не понимаю, как после столь торжественных заверении в полной душевной и умственной приверженности святым тайнам религии находится человек, настолько несправедливый, чтобы причислять М... Ш... к числу Асгилов, Тиндалов и Толандов, христиан, осужденных церковью, и авторов, осужденных Литературной республикой,— плохих протестантов и жалких писак. Свифт, который, безусловно, хорошо в этом разбирается, высказывает суждение по этому поводу в своем насмешливом шедевре. “Можно ли предположить, что Асгил имел бы большое дарование, а Толанд был бы философом, если бы религия, эта неисчерпаемая тема, не наделила их щедро умом и силлогизмами? Какая другая тема, замкнутая в рамках природы и искусства, была бы способна принести Тиндалу славу глубокого автора и популярность среди читателей? Если бы сотня писателей такого масштаба употребила свое искусство для защиты христианства, эти писатели сначала были бы полностью забыты”.

IV. Наконец, все, что мы скажем о пользе познания бога народами, применимо в еще большей степени к познанию бога христианами. Каждая строка этого произведения даст пищу для ума. И вот уже читатель подошел к дверям нашего храма. Священнослужителю остается лишь подвести его к подножию алтаря — это его задача. Философ свою выполнил.

Мне остается сказать лишь несколько слов о том, как я трактовал М... Ш... Я читал и перечитывал его произведения; я проникся его духом и, так сказать, закрыл книгу, взявшись за перо. С добром ближнего еще никогда не поступали так вольно. Я сократил то, что показалось мне слишком пространным, расширил то, что нашел слишком сжатым, умерил дерзкие замыслы. Размышления, сопровождающие произведения такого рода, столь многочисленны, что Опыт М... Ш..., который является не чем иным, как метафизическим доказательством, превратился в довольно значительные основы нравственности. Единственное, что я сохранил в неприкосновенности,— это порядок, который нельзя было упростить,— ведь чтение этого произведения требует напряжения ума. Те, у кого не хватает силы или смелости изучить пространное рассуждение, могут не приниматься за чтение; мой труд предназначается не для них.

 

ОПЫТ О ДОСТОИНСТВЕ И ДОБРОДЕТЕЛИ.

КНИГА ПЕРВАЯ.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

РАЗДЕЛ 1.

Религия и добродетель связаны так многообразно, что обычно их считают неразлучными подругами. Об этой связи думают столь благосклонно, что едва ли позволяют оставить ее без внимания не только в разговоре, но даже и мысленно. Однако я сомневаюсь, что эта тонкая мысль подтверждается знанием людей, и у нас достаточно примеров, опровергающих этот так называемый союз. Ведь были народы, которые как нельзя более усердно следовали своей религии и тем не менее вели самую распущенную жизнь без малейшего проблеска чего-либо человеческого. В то же время другие народы, ставившие себе в заслугу отсутствие религиозности и выглядевшие настоящими атеистами, соблюдали основополагающие нравственные принципы и заслужили, чтобы мы называли их добродетельными благодаря их великодушию и нежной привязанности к роду человеческому. В общем, если нам нужно договориться о чем-либо с человеком, то напрасно нас уверяют, что он полон усердия к своей религии; мы осведомляемся еще о его характере. “Г-н*** религиозен,— скажете вы.— Но честен ли он?” Заметьте, что речь здесь идет о религии в целом. Если бы христианство было принятой повсюду религией, то нелепо было бы спрашивать о честности человека, удостоверившись в том, что он добрый христианин; ведь ясно, что нет истинного христианства без порядочности. Но имеется почти столько различных религий, сколько и правительств. И если верить истории, их заповеди зачастую противоречат нравственным принципам. Этого достаточно для обоснования моей мысли. Но прежде чем согласиться с ее полной очевидностью, представьте себе, что, настоятельно нуждаясь в помощи, вы отправились к некоему богатому еврею. Вы знаете, что его религия позволяет ему брать с иноверца ростовщические проценты;

надеетесь ли вы вести с ним переговоры на более благоприятных условиях, ибо вам известно, что этот человек один из самых ревностных последователей закона Моисеева? Но, если принять все во внимание, разве не было бы гораздо выгоднее для вас, чтобы он слыл никуда не годным иудеем и чтобы в синагоге его даже немного подозревали в христианстве? Если бы вы сперва дали мне понять, что он честный человек, мне бы никогда не пришло в голову осведомляться, набожен ли он. Повсюду, где это слово встречает осуждение, под ним следует понимать ложную набожность, как это делают Лабрюйер и Ларошфуко. Такой смысл слово приобрело в результате долгого и, быть может, неправильного употребления. Так велика власть нравственных принципов над нашим умом.

Что же такое нравственная добродетель? Каково общее влияние религии на порядочность? До какой степени предполагает она наличие порядочности? Верно ли утверждение, что атеизм исключает всякую порядочность и что невозможно обладать нравственной добродетелью, не признавая бога? Эти вопросы являются продолжением предыдущего размышления и составляют предмет первой книги.

Тема эта почти нова, однако она затруднительна и щекотлива для исследования. Не удивляйтесь же, что я использую несколько необычный метод. Вольность, которую позволяют себе некоторые современные писатели, внесла смятение в лагерь святош. Они настолько недовольны и озлоблены, что любое высказывание автора в защиту религии не помешает освистать его произведение, если и другим принципам он придал какое-то значение. С другой стороны, остроумцы и щеголи, привыкнув видеть в религии лишь заблуждения, которые они вечно выбирают предметом для своих шуток, побоятся пускаться в серьезное исследование (ибо те, кто размышляет и рассуждает, приводят их в ужас) и будут считать глупцом человека, исповедующего бескорыстие и уважающего религиозные принципы. Не нужно ожидать от них большей снисходительности, чем та, какую вы сами им оказываете. Я вижу, что они полны решимости так же осуждать нравственность своих противников, как их противники осуждают их собственную нравственность. И те и другие сочли бы себя изменниками, если бы отступили хоть на йоту. Только с помощью чуда удалось бы доказать первым, что в религии есть некоторые достоинства, а вторым, что не вся добродетель целиком сосредоточена на их стороне. Всякий, кто принадлежит к одному из этих противоположных лагерей, кто выступает в защиту религии и добродетели и обязуется, признавая за каждой силу и права, удерживать их в добром согласии, рискует, утверждаю я, прослыть дурным человеком. Я не раз спрашивал себя, почему все эти писания, конечная цель которых в сущности заключается в том, чтобы доставить людям нерушимое счастье, просвещая их сверхприродными истинами, не приносят того результата, которого от них можно было ожидать. Среди многих причин этого печального явления я различаю две — злобу читателей и бездарность писателя. Для того чтобы вынести здравое суждение о писателе, читатель должен был бы прочитать его произведение бесстрастно; а писатель, для того чтобы убедить читателя, должен был бы своим полным нелицеприятием утихомирить страсти, которых ему следует опасаться больше, чем рассуждений. Но нелицеприятный писатель и справедливый читатель — два единственно разумных существа, способных судить о предмете, о котором здесь идет речь. Я же скажу всем тем, кто собирается вступить в противоборство с пороком и безбожием: изучите самих себя, прежде чем писать. Если вы решились взяться за перо, привнесите в ваши писания как можно меньше желчи и как можно больше смысла. Не бойтесь наделить вашего противника слишком большим умом. Пусть благодаря вам он предстанет на поле битвы во всеоружии силы, ловкости и искусства. Если вы хотите, чтобы он признал себя побежденным, не считайте его трусом. Схватитесь с ним врукопашную, поразите его самые недоступные места. Если вам трудно сразить его — это только ваша вина; позаботьтесь о боевых припасах, как Аббади и Диттон, и смело выступайте на поле брани. Но если у вас не такие нервы и не такая броня, как у этих атлетов, почему бы вам не успокоиться? Разве вы не знаете, что глупая книга такого рода за один день принесет больше вреда, чем наилучшее произведение — добра? Ведь злоба людская такова, что, если вы не сказали ничего стоящего, ваше дело будет опошлено, причем вам окажут честь предположением о том, что ничего лучшего и сказать было нельзя. Однако я признаю, что существуют люди безнравственные до такой степени, чтобы приписывать атеизм и безверие тем, кого следовало бы пристыдить за их смехотворное тщеславие, а не наносить им формальное поражение. Ибо к чему стараться одержать над ними победу? Они ведь, в сущности, не являются неверующими. Если верить Монтеню, то обратить их сможет лишь медик: приближение опасности приведет их в растерянность. Он утверждает:

“Эти люди, хотя они и достаточно безумны, недостаточно, однако, сильны, чтобы внедрить безбожие в свое сознание. Они не преминут поднять руки к небу, если вы им нанесете хороший удар кинжалом в грудь, а когда страх или болезнь несколько утихомирит их разнузданный пыл и ослабит это преходящее умонастроение, они тотчас же опомнятся и покорно подчинятся установленным верованиям и обычаям. Одно дело — основательно усвоенная догма, и совсем другое — порожденные разгулом свихнувшегося ума поверхностные представления, которые, беспорядочно и постоянно сменяясь, теснятся в нашем воображении. О, несчастные люди с вывихнутыми мозгами, которые стараются быть хуже того, что они есть!” (Опыты, кн. II, гл. XII). Это описание можно отнести к великому множеству безбожников; и быть может, надо пожелать, чтобы оно подходило ко всем, но если существуют искренние безбожники, что доказывается многими направленными против них догматическими произведениями, то для пользы и чести религии особенно важно, чтобы только высшие умы вступали в единоборство с ними. Что касается других, вкладывающих в это дело не меньше, а иногда даже и больше усердия, но не обладающих такими познаниями, они должны были бы удовольствоваться воздеванием рук к небу, и я безусловно так бы и сделал, если бы не считал автора, на мнение которого я все время ссылаюсь, одним из необычайных людей, подстать благородству дела, которое они защищают.

Как бы то ни было, если мы рассчитываем достигнуть очевидности и проявить в этом Опыте некоторые познания, нам необходимо взглянуть на вещи издалека и обратиться к источнику как естественной религии, так и причудливых мнений относительно божества. Если нам удастся успешно преодолеть это трудное начало, то можно надеяться, что остаток пути будет приятным и легким.


Размер файла: 542.5 Кбайт
Тип файла: doc (Mime Type: application/msword)

Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров