Заказ работы

Заказать
Каталог тем

Самые новые

Значок файла Определение показателя адиабаты воздуха методом Клемана-Дезорма: Метод, указ. / Сост.: Е.А. Будовских, В.А. Петрунин, Н.Н. Назарова, В.Е. Громов: СибГИУ.- Новокузнецк, 2001.- 13 (4)
(Методические материалы)

Значок файла ОПРЕДЕЛЕНИЕ ОТНОШЕНИЯ ТЕПЛОЁМКОСТИ ГАЗА ПРИ ПОСТОЯННОМ ДАВЛЕНИИ К ТЕПЛОЁМКОСТИ ГАЗА ПРИ ПОСТОЯННОМ ОБЪЁМЕ (3)
(Методические материалы)

Значок файла Лабораторная работа 8. ОПРЕДЕЛЕНИЕ ДИСПЕРСИИ ПРИЗМЫ И ДИСПЕРСИИ ПОКАЗАТЕЛЯ ПРЕЛОМЛЕНИЯ СТЕКЛА (6)
(Методические материалы)

Значок файла ОПРЕДЕЛЕНИЕ УГЛА ПОГАСАНИЯ В КРИСТАЛЛЕ С ПО-МОЩЬЮ ПОЛЯРИЗАЦИОННОГО МИКРОСКОПА Лабораторный практикум по курсу "Общая физика" (4)
(Методические материалы)

Значок файла Лабораторная работа 7. ПОЛЯРИЗАЦИЯ СВЕТА. ПРОВЕРКА ЗАКОНА МАЛЮСА (7)
(Методические материалы)

Значок файла Лабораторная работа № 7. ИЗУЧЕНИЕ ВРАЩЕНИЯ ПЛОЩАДИ ПОЛЯРИЗАЦИИ С ПОМОЩЬЮ САХАРИМЕТРА (6)
(Методические материалы)

Значок файла Лабораторная работа 6. ДИФРАКЦИЯ ЛАЗЕРНОГО СВЕТА НА ЩЕЛИ (8)
(Методические материалы)

Каталог бесплатных ресурсов

История философии.2 том

1. ГЕГЕЛЕВСКАЯ ИСТОРИЯ ФИЛОСОФИИ

2. КРИТИКА “АНТИ-ГЕГЕЛЯ”

2. ЯКОБИ И ФИЛОСОФИЯ ЕГО ВРЕМЕНИ Доктора И Куна

4. ИЗЛОЖЕНИЕ, РАЗВИТИЕ И КРИТИКА ФИЛОСОФИИ ЛЕЙБНИЦА.

 

 

ГЕГЕЛЕВСКАЯ ИСТОРИЯ ФИЛОСОФИИ

Заслуга критической философии состоит в том, что она с самого начала рассматривала историю философии с философской точки ' зрения, видя в ней не перечень всевозможных, к тому же в большинстве случаев странных, даже смехотворных, мнений, а, наоборот, делая критерием её содержания “разумный философский смысл” (см. Рейнголъд. О понятии истории философии в статьях Фюллеборна по истории философии '. Различные философские системы она выводила при этом не из антропологических или каких бы то ни было других внешних причин, а из внутренних законов познания и, определяя их в этом отношении как данные a priori, постигала разумно-необходимые формы духа (сравни: Громанн2. О понятии истории философии, 1797, стр. 29—103) или видела в идее философии, по крайней мере общую цель систем при их рассмотрении и изложении (Теннеманн 3. Но эта точка зрения была сама по себе ещё недостаточной и ограниченной, так как некая определенная идея философии, ограниченная узкими рамками, считалась истиной и поэтому целью, реализацию которой философы якобы искали более или менее успешно. Предел разума, который Кант фиксировал представлением пресловутой “вещи в себе”, был критерием рассмотрения и оценки философских систем. Вот почему Теннеманн — главный представитель этой точки зрения — в своем понимании и оценке систем так односторонен, однообразен и скучен. И как раз там, где речь идет о новых системах, его критика но является оригинальной:

повторяются те же самые объяснения, основания и возражения. И хотя он местами дает себя увлечь “божественным энтузиазмом” философии, прорывающим пределы ограниченности, но лишь на короткие мгновения, а затем снова появляется навязчивая идея о границах разума, который никогда не достигает в себе бытия, и мешает ему и читателю по-настоящему желать познания.

С устранением кантовского предела разума философия освободилась от той ограниченности, которую на нее неизбежно накладывала эта произвольная граница;

и только тогда смогла открыться поэтому универсальная, свободная перспектива в области философии. Ибо вместо одной определенной идеи философии, относящейся только внешне и отрицательно критически к другим системам, выступила теперь всеохватывающая, всеобщая, абсолютная идея философии — идея бесконечного, определяемая здесь как абсолютная идентичность идеального и реального. Только поэтому, что эта идея, если она не характеризуется конкретней и не отличается сама по себе, является неопределенной или по крайней мере неопределяющей, — только поэтому при рассмотрении и изложении истории философии с данной точки зрения отступало на задний план определенное различие систем, вообще особенного, на изучении и понятии которого основан как раз интерес и основательность исследования истории и её рассмотрение. Тождество реального и идеального, их разделение, противопоставление и соединение выступали как постоянно повторяющиеся формы, в которых выражались исторические явления.

Поэтому очередной и неотложной задачей философии было определение идеи абсолютного тождества в ней самой для того, чтобы найти в этом определении реальный медиум между общим идеи и особенным действительности, принцип для познания особенного в его особенности. Гегель решил эту задачу. Понятие истории является у него вообще понятием, идентичным основной идее его философии, благодаря чему общность и единство сущности, которые в других философских системах, например в философии Спинозы, являются господствующими, в его системе, может быть, чрезмерно отходят на задний план, так как у него идея философии, как таковая, превращается внутри себя самой в энциклопедию специфических противоречий, она является членящимся организмом, развивающим свою сущность в различных системах. Он довел абсолютное тождество объективного и субъективного до его истинного, разумного определения. Он снял с него вуаль анонимности, под которой оно скрывало свою девственную, недоступную сущность от любопытных взглядов рассудка, дал ему название и определил именем и понятием духа, осознающего себя самого, то есть различающего себя в себе и признающего это различие, эту противоположность себя самого, являющуюся принципом особых вещей и сущностей, источником всего определенного, различающегося бытия, как себя самого, как свою собственную сущность и оправдывающего себя как абсолютное тождество.

Поэтому Гегелю удалось рассмотреть историю философии, не теряя из поля зрения ни единства идеи в различных системах, ни различия и особенности их. Его исходная идея столь же мало является неопределенной, амальгамированной, снимающей различия, как и ограниченной, исключительной и нетерпимой, так что он должен был совершить насилие с помощью оков некоторых абстрактных понятий и формул над особенным, чтобы приспособить его к этой идее. Она содержит в себе самой принцип беспрепятственного, свободного развития и обособления; её основным положением является не “я живу и даю жить”, а “я живу, давая жить”. Её определения имеют такой универсальный, такой эластичный и одновременно проникающий характер и столь же большую пассивность, как и активность, что они не/ только не сводятся к индивидуальности каждого предмета, но, наоборот, объединяют в себе и воспринимают '" каждую особенность, не нарушая её самостоятельности. Если мы где-либо и найдем дисгармонию между историческим предметом и понятием и изложением его, которое дает Гегель, то её основой является не сам принцип, а тот всеобщий предел, который может лежать в индивидууме между идеей и её осуществлением.

Ни один историограф не рассматривал философов прошлого с такой сердечностью, как Гегель. Это не какие-то посторонние лица, с которыми он разговаривает высокопарным языком; это его предки, его самые близкие родственники, с которыми он ведет интимные беседы о наиболее важных предметах философии. Он на чужбине, как дома, у Парменида и Гераклита, Платона и Аристотеля, как у самого себя. Это их собственный родной воздух, воздух греческого неба, освежающе и оживляюще текущий нам навстречу из его лекций. Гегелевская история философии является поэтому, бесспорно, первой представляющей собой и гарантирующей действительное познание истории философии, открывающей нам истинный смысл различных систем, их понятие. Ибо мы познаем предмет только тогда, когда усваиваем его, то есть рассматриваем и разбираем его как наше собственное дело, находим его происхождение в нас самих, принимаем его определения как определения нашего разума, в соответствии с нашими собственными внутренними принципами познания. В противном случае мы не обладали бы органом, которым могли бы ощущать и понимать объект. Каждый, кто приступает к изучению истории философии, должен иметь определенную, пусть даже совсем плохенькую, идею или, вернее, представление о философии, ибо плохая идея — это всего-навсего лишь представление. Кто не имеет в качестве исходного определенное понятие, тому даже не дан объект, и он не может поручиться, что вместо истории философии не преподнесет нам историю париков, бород или какого-либо другого предмета, отстоящего от философии так же далеко, как небо от земли. Всякая точка зрения является ведь обязательно субъективной, и в этом смысле априорной; различие заключается в том, исходим ли мы из негибких, окаменелых, односторонних понятий, которые ограничивают мышление и восприятие предметов, или из понятий, которые сами являются духом и жизнью, понятий самого современного, всеобъемлющего, всепроникающего характера, то есть из понятий, которые не являются мертвыми, отделенными от деятельности мышления неизменными продуктами, а продуктивными силами самого философского духа, постоянно воспроизводящими себя в каждом новом и особом предмете, и именно потому, что они как раз обладают характером подлинно общим, абсолютно гибким, способным принять любую форму, они обозначают каждый предмет его собственным настоящим именем. Гегель в своей истории философии исходит как раз из таких понятий, которые, несмотря на свою всеобщность, являются именами собственными, которые приближают объект к нам, отождествляют его с нами и нашим познанием, ни в коей мере не лишая его объективности, самостоятельности и особенности. Он вводит нас в великий храм греческой философии не как ученый библиотекарь, умудренный опытом современный критикан искусства, или ограниченный портье, или пономарь, а как человек, истинно сведущий в искусстве и архитектуре, и великолепие этой философий из предмета собственного восторга делает наглядным для нас.

Поэтому только тот, кто имеет к философии истинный и неиспорченный вкус и обладает способностью воспринимать идеи спекулятивного историографа, не уподобляясь при этом некоему Каспару Гаузеру 4, который, даже когда ему преподносили самый прекрасный цветок для рассмотрения, фиксировал свое внимание только на маленьких черных жучках, случайно здесь оказавшихся, или на других мерзких, по его мнению, деталях, не относящихся к цветку, — только тот получит из этой историй столько же знания, сколько и удовольствия, не давая погибнуть для себя прекрасному общему впечатлению из-за восприятия отдельных шероховатостей, неясностей и формализма в языке и изложении.

Рассматривая такое классическое произведение, рецензент считает своей обязанностью описать основную идею и ход развития последнего, не делая окончательного заключения, а давая суммарный обзор, который, правда, из-за краткости будет тем поверхностнее, чем глубже и богаче его предмет.

История философии отнюдь не является историей случайных субъективных мыслей, то есть историей отдельных мнений. Если скользить по её поверхности, то она, кажется, сама дает нам основание для подобного предположения, не предоставляя ничего, кроме смены различных систем, в то время как истина едина и неизменна. Однако истина не является единой в смысле абстрактного единства, то есть она не простая мысль, которой противостоит различие; она является духом, жизнью, самоопределяющим и различающим единством, то есть конкретной идеей. Различие систем имеет свое основание в самой идее истины; история философии является не чем иным, как временной экспозицией различных определений, которые вместе составляют содержание самой истины. Истинная, объективная категория, в которой она должна рассматриваться, есть идея развития. Она является сама по себе разумным, необходимым процессом, непрерывно продолжающимся актом познания истины; различные философские системы есть понятия, определяемые идеей, необходимые образы её: необходимые не во внешнем смысле, когда основателя какой-либо системы побуждают идеи его предшественников и, таким образом, одна система обусловливается другой, необходимые в наивысшем смысле, когда мысль, составляющая принцип системы, выражает определение абсолютной идеи, самое истину, существенную реальность, которая поэтому в ряде развития должна была сама по себе появиться в качестве самостоятельной философской системы. История философии поэтому имеет дело не с прошедшим, а с настоящим, сегодня ещё живущим. С каждой философской системой исчезает не сам принцип, а только то, чем этот принцип стремится быть:

абсолютным определением, целым определением абсолютного. Более поздняя и более содержательная философская система всегда содержит в себе самые существенные определения принципов предшествующих систем. Изучение истории философии является поэтому изучением самой философии. История философии является системой. Кто её по-настоящему поймет и отдифференцирует от формы преходящего и внешних условий истории, тот увидит саму абсолютную идею, как она развивается внутри самой себя, в элементе чистого мышления.

Хотя сам по себе процесс развития истории философии является необходимым, независимым от внешних условий процессом развития идей и хотя история философии сама есть не что иное, как преходящее развертывание вечных, внутренних самоопределений или различий абсолютной идеи, однако одновременно она находится в неразрывной связи с мировой историей. Философия отличается от остальных образов духа только тем, что она понимает истинное, абсолютное как мысль или в форме мысли. Тот же дух и содержание, которое выражается и представляется наглядно в элементе мышления как философия одного народа, содержится и выражается также в религии, искусстве, политическом состоянии, но в форме фантазии, представления, чувственности вообще. Отношение философии к остальным образам духа и наоборот нужно поэтому мыслить себе, руководствуясь не пустым представлением влияния, а, напротив, категорией единства. “Мыслящее постижение идеи есть вместе с тем поступательное движение, наполненное целостно развитою действительностью, такое поступательное движение, которое имеет место не в мышлении индивидуума, воплощается не в некотором единичном сознании, а выступает перед нами всеобщим духом, воплощающимся во всем богатстве своих форм во всемирной истории. В этом процессе развития случается поэтому, что одна форма, одна ступень идеи осознается одним народом, так что данный народ и данное время выражают лишь данную форму, в пределах которой этот народ строит свой мир и совершенствует свое состояние; более же высокая ступень появляется, напротив того, спустя много веков у другого народа” (т. I, стр. 47). “Но каждая система философии именно потому, что она отображает особенную ступень развития, принадлежит своей эпохе и разделяет с нею ограниченность” (стр. 59).

Внешнее происхождение философии не является поэтому независимым от времени и места. Аристотель говорит, что философствовать начали лишь после того, как предварительно позаботились об удовлетворении необходимых жизненных потребностей. Однако имеется потребность не только физическая, но и политическая и потребности другого рода. Подлинная философия, философия, взятая в строгом смысле слова, начинается поэтому, по Гегелю, не на Востоке, хотя именно там достаточно философствовали и там находят массу философских школ. Философия начинается только там, где есть личная и политическая свобода, где субъект относит себя к объективной воле, которую он познает как свою собственную волю, к субстанции, к общему вообще таким образом, что он в единстве с ней получает свое Я, свое самосознание. А это имеет место не на Востоке, где высшей целью является бессознательное погружение в субстанцию, а только в греческом и германском мире. Греческая и германская философия и являются поэтому двумя главными формами философии5.

Но прежде чем излагать ход развития греческой философии, следует отметить, что Гегель внимательно прослеживает только наиболее существенные определения понятия философской системы и поэтому проходит мимо или упоминает только вскользь рассматриваемые при более детальном или более научном, чем философском, изложении истории модификации, которые обнаружились в дальнейшем, например в ионийской школе Диогена Аполлонийского, о котором, как известно, сохранил фрагменты Симпликий, и Архелая.6, о котором мы, правда, почти ничего не знаем. Гегель с полным основанием признает бытие понятия только с момента, когда оно выступает свободно для себя и ставится во главу одной системы как её характерный принцип; так, он приписывает понятие деятельности, определяющей себя к целям, понятие духа, сначала Анаксагору, хотя подобные мысли встречались уже во взглядах Гераклита, Ксенофана и Анаксимена.

Начало философии ограниченное. Мышление ещё не свободно от того, от чего оно абстрагирует, оно ещё в плену непосредственного, чувственного созерцания. На этой стадии находится ионийская школа. Её философское величие состоит в том, что она свела пестроту чувственного многообразия вещей к простому, поднялась через многообразие взгляда к единству мысли.

Но единство, сущность, общее она сама ещё понимала как особенное, в виде чувственной определенности:



Размер файла: 1.42 Мбайт
Тип файла: doc (Mime Type: application/msword)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров