Заказ работы

Заказать
Каталог тем
Каталог бесплатных ресурсов

Бубновый валет. В. Орлов

   Милостивые судари и сударыни, спешу выразить Вам признательность  за  то,

что Вы, согласившись с потерей  или  даже  с  проигрышем  времени,  решились

познакомиться с историей, о которой я принялся  теперь  рассказывать.  Очень

может быть, что интерес к ней у  Вас  тотчас  и  увянет,  хотя  бы  и  из-за

несовершенств рассказчика, но вдруг - пусть и одного любопытствующего -  она

увлечет вглубь себя? И того будет довольно.

   Для меня эта история началась летним днем  196...  -  го  года.  В  холле

шестого этажа, у выхода на  парадную  лестницу  редакционного  здания,  меня

остановил Глеб Ахметьев.

   - И тебя, говорят, К. В. одарил фарфоровым изделием?

   - Одарил, - нахмурился я.

   - Четырех уже убили. И ты туда же?

   - Каких это еще четырех?

   Ахметьев назвал убиенных. Фамилии двух из них я услышал впервые, по какой

причине и как их убили, было мне неведомо. Двух других я знал,  но  одна  из

них сама отравилась уксусом, второй же мой знакомец весной повесился.

   - Не ты ли, Глеб, и убивал?

   - Не способен, Вася, не способен! - вздохнул Ахметьев. -  А  жаль.  Жаль!

Способен лишь поднести ко рту ореховую трубку.

   Он и поднес ко рту трубку. Если верить молве, федоровскую.

   - А при чем тут фарфоровое изделие?

   - Существует предположение, - сказал Ахметьев. - Событийная  связь...  Но

не ожидал я,  что  именно  ты,  Василий,  отправишься  к  К.  В.  унижаться,

сознавая, что поход твой толку не даст.

   Слова Ахметьева вызвали у меня недоумение и обиду. Ему ли, благополучному

гордецу, воспалявшему в иных зависть, попрекать меня да еще и в месте  почти

публичном, пусть сейчас пустынном, но где в любую секунду  могли  возникнуть

спешащие по делам слушатели?

   - Я раб низкий, - сказал я  тихо,  -  а  обстоятельства  заставляют  меня

усмирять гордыню.

   Ахметьев промолчал, вкушал капитанский табак. Стоял метрах  в  десяти  от

меня, надменный, бледноликий, вновь вызывавший у  меня  мысли  отчего-то  об

удрученном  Чаадаеве.  Или  о  печальном  байроновском   Манфреде.   (Агутин

говорил: ?Встал Глеб в позицию Шатобриана?. Но знал  ли  Агутин  что-либо  о

Шатобриане?) У редакционных уборщиц Ахметьев имел прозвище Барин. Однако  не

здешним уборщицам он был обязан этим прозвищем.

   - Не позволишь ли ты мне взглянуть на подарок К. В.? - спросил Ахметьев.

   - Я его выбросил! - буркнул я.

   - Напрасно ты не хочешь мне его показать, - сказал Ахметьев. - Я  бы  его

рассмотрел. Дал бы тебе совет. И, возможно, уберег бы от неприятностей.

   - Сам себя уберегу...

   - Глеб Аскольдович! Глеб Аскольдович! - выкрикнула из коридора секретарша

Ахметьева Лиза. - Вас к телефону! Срочно!

   - Меня нет, - сказал Ахметьев. - Я на улице Хмельницкого.

   - Это из канцелярии Климента Ефремовича! - Лиза появилась в холле.

   - Для этой свиньи меня тем более  нет,  -  брезгливо  произнес  Ахметьев,

горло и кадык его дернулись, будто мысли о свинье  и  его  канцелярии  могли

сейчас же вызвать рвоту Глеба Аскольдовича.

   - Но как же! Как же! - взмахнула руками Лиза. - Там ведь малые сроки!

   - Ну ладно! - бросил с досадой Ахметьев  и  двинулся  вслед  за  Лизой  к

омерзительным для него общениям с бывшим первым маршалом. Мне же отослал  на

ходу:

   - Не забывай: четырех уже убили!

   А я поднялся на седьмой этаж, к себе, в Бюро Проверки.

   Ночью,  после  службы,  мне  предстояло  дожидаться  явления  снизу,   из

типографии, сигнального экземпляра газеты. Тогда  всех  дежурных  по  номеру

должны были автомобилями развозить по домам.

   Я сидел в  безделье,  листал  купленную  утром  монографию  Некрасовой  о

Тернере, но без внимания к почитаемому мною художнику, а думал об  Ахметьеве

и его словах.

   В редакции шутник шутника погонял,  розыгрыши  были  способом  сохранения

житейской энергии и добродетели, но Глеб Аскольдович  Ахметьев  в  публичных

остряках у нас не числился. В свои двадцать восемь он выглядел на сорок лет,

казался человеком, пережившим многое, хмурым и замкнутым на себя. Шутил  он,

по крайней мере в  моем  присутствии,  редко,  а  остроты  его  походили  на

туманно-кружевные  эпиграммы  (?английский,  аристократический  юмор?.  Лана

Чупихина) и лишь иногда - на злые эпитафии. Но не мог же он всерьез говорить

мне о четырех убиенных с намерением уберечь меня от неприятностей. Наверняка

он ехидничал и поддразнивал меня, что, впрочем, было ему не  свойственно.  И

непонятно все же было, зачем ему понадобилось досаждать или даже злить  меня

напоминанием об унизительном походе к К. В.? Глупость какая-то...

   Должен заметить, что нынешние записи свои, о  причинах  и  целях  коих  я

обязан сообщить позже, я произвожу лет через тридцать после случившегося. За

эти годы я побывал во многих исторических и  личностных  передрягах,  многое

увидел и  ощутил  своей  шкурой,  а  потому  миропонимание  мое  и  принципы

изменились. Тогда же я пребывал в жизни прекраснодушным и  романтизированным

юнцом, чьи уши требовали ежедневного повторения  ?Марша  энтузиастов?  и  не

удивлявшимся уверениям Никиты Сергеевича в том,  что  в  году  восьмидесятом

непременно наступит изобилие провизии, обуви и доброты, а зло само  по  себе

иссякнет. Это теперь основным разделом сведений о ежедневной маяте  общества

является криминальная хроника. В ту же пору слова о четырех убиенных, да еще

и  находящихся  в  событийной  связи  с  фарфоровыми   изделиями,   казались

смехотворными.  Чушью  казались.  Не  произвел  ли  себя  Ахметьев  в  графа

Томского, а меня - в инженера Германна, и не будет ли он теперь  вышептывать

или выкрикивать из-за углов: ?Четырех уже убили! И ты туда же??

   Я хотел было вынуть из сумки  приобретение  от  К.  В.,  рассмотреть  его

повнимательнее, но отказал этому намерению.

   Номер был нынче простой, спокойный, без экстренного  прибытия  тассовских

восковок с официальными документами, потребовавшими бы переверсток первой, а

то и остальных полос. А потому сигнал пришел в два ночи,  и  я  спустился  в

приемную Главной редакции. Был готов задать вопросы Глебу Ахметьеву, коли бы

он там оказался. Но нет, по отделу Глеба дежурил Мальцев. Меня определили  в

машину для развоза именно с Мальцевым, Башкатовым и Чупихиной, а стало быть,

высаживать первым следовало меня.

   Мы докатили до  угла  Трифоновской  и  Третьей  Мещанской.  Шофер  Володя

спросил:

   - Ну что? Подбрасывать тебя в переулок, к дому? Или...

   Заезжать в переулок желания у него явно не было, да и  пассажиры  ?Волги?

зевали.

   - Я здесь выйду, - сказал я.

   - Ну смотри... - словно бы в сомнениях произнес Володя. - А то ведь дождь

и темень...

   - Он не из тех,  кто  может  размокнуть  или  убояться,  -  пропела  Лана

Чупихина, одна из наших редакционных красавиц. - Ведь так, Василек?

   - Уже и Василек? - удивился Мальцев.

   - А кто же он? Василек! - подтвердила Чупихина. - Василек и есть!

   - Василек, Василек! - успокоил я Мальцева и захлопнул дверцу ?Волги?.

   Дождь сыпал мерзкий. Застегнув молнию куртки, вздернув воротник,  я  стал

подниматься Третьей Мещанской  к  своему  переулку  мимо  холма  с  церковью

Трифона в Напрудном, в чьей истории имелся сюжет с участием Грозного Ивана и

его соколов. Холм был некогда высоким берегом речки Синички, упрятанной  под

асфальты. В часы гроз и ливней Синичка именно здесь  выбурливала  люками  из

недр,  создавала  пруд,  останавливавший  движение  трамваев  и  позволявший

ребятне плавать посреди Трифоновки. (И я плавал.)  А  однажды  здешний  холм

стал берегом то ли Волги, то ли  Каспийского  моря.  Снимали  ?Вольницу?  по

Гладкову, нагнали массового  мосфильмовского  простонародья  начала  века  с

разноцветьем костюмов, ?языки многие и одежды?; с удивлением и беспокойством

прохаживался в толпе, не оживленной еще мотором, ученый верблюд, приведенный

олицетворять заволжские степи и пустыни матушки России и ее киргиз-кайсацкой

орды.



Размер файла: 1.12 Мбайт
Тип файла: txt (Mime Type: text/plain)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров