Заказ работы

Заказать
Каталог тем

Самые новые

Значок файла Неразрушающие методы контроля Ультразвуковая дефектоскопия отливок Методические указания к выполнению практических занятий по курсу «Метрология, стандартизация и сертификация» Специальность «Литейное производство черных и цветных металлов» (110400), специализации (110401) и (110403) (6)
(Методические материалы)

Значок файла Муфта включения с поворотной шпонкой кривошипного пресса: Метод. указ. / Сост. В.А. Воскресенский, СибГИУ. - Новокуз-нецк, 2004. - 4 с (7)
(Методические материалы)

Значок файла Материальный и тепловой баланс ваграночной плавки. Методические указания /Составители: Н. И. Таран, Н. И. Швидков. СибГИУ – Новокузнецк, 2004. – 30с (9)
(Методические материалы)

Значок файла Изучение конструкции и работы лабораторного прокатного стана дуо «200» :Метод. указ. / Сост.: В.А. Воскресенский, В.В. Почетуха: ГОУ ВПО «СибГИУ». - Новокузнецк, 2003. - 8 с (10)
(Методические материалы)

Значок файла Дипломное проектирование: Метод. указ. / Сост.: И.К.Коротких, А.А.Усольцев, А.И.Куценко: СибГИУ - Новокузнецк, 2004- 21 с (8)
(Методические материалы)

Значок файла Влияние времени перемешивания смеси на ее прочность в сыром состоянии и газопроницаемость: метод. указ./ Сост.: Климов В.Я. – СибГИУ: Новокузнецк, 2004. – 8 с. (8)
(Методические материалы)

Значок файла Вероятностно-статистический анализ эксперимента: Метод. указ. / Сост.: О.Г. Приходько: ГОУ ВПО «СибГИУ». – Новокузнецк. 2004. – 18 с., ил. (8)
(Методические материалы)

Каталог бесплатных ресурсов

Дело Матюшина. О. Павлов

     В жилах его текла, будто по дряхлым трубам, тяжелая, ржавая  кровь, так

что вместо прилива сил,  только  начиная жить, осиливал он усталость, что бы

ни делал, и растрачивал  беспробудно дни,  как в порыве  отчаяния, вспыхивая

вдруг жарким, могучим желанием  жить, добиваться  всего лучшего, но и угасая

потихоньку в буднях. Всю эту жизнь он точно бы знал  наперед: в ней случится

то,  что  уже  случилось.  Потому  пронзительней  вспоминалось  прожитое,  и

памятней  всего  было  детство.  Хотя  скитание  по  гарнизонам   за  отцом,

однообразная неустроенность  и  его, отца, вечным  комом в  горле  немота  и

безлюбость могли лишить чувств.

     Дети, а их  в  семье было двое  братьев, не ведали ни дедок,  ни бабок,

живя спертым духом и слухом взаперти.  Мальчики  родились и выросли в разных

городах, не в одно время, а точно разломанные разными десятилетиями, так что

и  братья  были  чужими,  друг  дружке  не  сродни.  Гнетущий  дух сиротства

гнездился  в  отце. Кто родил его  на  свет, тот и  подкинул, сбежал, сгинул

бесследно в просторах, не желая отныне видеть его да знать, к умершим - и то

на могилку ходят люди. Эта обида выжгла душу отца и обуглила. Отныне сам  он

не думал о  тех, кто его родил, даже как о мертвых. Он ребенком выжил войну.

Выжил после войны. Путевку получив в жизнь, сын народа не двинулся с места и

работал  в  городе  Копейске на угледобыче.  Хотел  в  техникум, жажду  имея

выучиться  на  горного  инженера,  но  позвали  служить, откуда уж  не  смог

вырваться, не вернулся из армии, обретя себя в служении отечеству.

     Все  ему  хотелось, Григорию Ильичу,  чтобы как  у  людей, но и чуточку

больше  хотелось, ведь обиду-то  вдохнули  в  него,  а не  выдохнули.  Когда

швырнуло  служить  в Борисоглебске,  то  пригрелся  к  дому  своего  ротного

командира, который его отличал да  и любил, простой  человек, все  одно  что

сына. У  командира-то  своего такого  не было,  хоть густо, да пусто,  одних

девок нарожал. Так что и матери, которая вечно с животом, на всех не хватало

- старшая, Сашенька, командовала  в доме и сестрицами. Молчком сошлись они с

Григорием Ильичом - тот помогал командиру по хозяйству, навроде работника, а

выходило, что Сашеньке всегда и помогал, был при ней работником, она  же его

и  кормила. Было той  Сашеньке  шестнадцать  лет,  школы  еще  не  окончила.

Григорию Ильичу год службы оставался. Командир  дочку берег и с усмешкой, но

говаривал  солдатику:  "Ты,  Егорка, гляди,  глаза-то не пяль,  гол  ты, как

сокол, Сашке такого жениха не надо, да и сгодится в хозяйстве, пускай матери

поможет,  сестер на ноги поднимет, а  потом  невестится". Но  вышло так, что

сговорился Григорий Ильич с Сашенькой, и  Сашенька  решилась.  Вот пьют  они

вечерком чай, все в сборе да в командирском доме.

     "Я за Егора выхожу, у меня от него ребенок будет", - говорит Сашенька.

     Командир чуть со свету не сжил Григория  Ильича, а думал и пристрелить,

много  чего было.  Но делать  нечего.  Срок  был родить Сашеньке, а Григорию

Ильичу был срок увольняться  из Борисоглебска - и командир смирился. Родился

у  него внучек, в котором он уж души не чаял, в его честь  нареченный, Яков.

Зятька  у  себя пристроил служить, как смог, на хлебную складскую должность.

Сашка опять  же  под  рукой.  Живут,  что  птички  в гнездышке.  Но  говорит

Сашенька, двужильная, будто очнулась: "Егору  на  офицера  надо  учиться,  я

поеду с ним".

     Григорий   Ильич   выучился,   и   с  того  времени,   как  получил  он

самостоятельное  назначение, никогда  они в  Борисоглебск ни с  внучком,  ни

поодиночке,  ни как-нибудь проездом  не  заявлялись. Только в другие времена

ездили   хоронить   старого   командира,   а  хоронить  мать  отправилась  в

Борисоглебск   уже  одна  Александра  Яковлевна.  Григорий  Ильич  отпускать

упорствовал. Накладно, а еще станут младшие из  нее  на похороны да на помин

вымогать. Да  еще если застрянет поминать. Детей  оставляет,  а  Григорий-то

Ильич все привык на готовом жить - воротится в дом, кормилец, весь в службе,

так и зовет  Сашу, чтоб  сапоги стаскивала, а  то  сам  устал.  Но и  обида,

глубокая,   темная:   ему-то   хоронить    некого,    семейства   же   всего

борисоглебского, тех хитрожадных сестер и  деток их, босяков - так и норовят

проездом  на шею его засесть,  племянькаются, - он не  жаловал.  Из всех, из

борисоглебских, один он, Григорий Ильич, что-то в жизни выслужил, но не  так

гордился, как  боялся их близко подпустить, вечно  стонущих да обездоленных,

даже проездом. Они своей  пусть жизнью живут, а мы своей. Я помощи  у них не

попрошу, так  пускай  и  у меня не просят. Мы  как  уехали, так не видели их

добра,  вон и Якова, и Ваську подняли сами, ничего у них  не просили. Они же

только и  жили за счет отца с матерью, так пускай хоть мать похоронят, будут

людьми.  На  отца-то  давал  им сто  рублей памятник поставить, а ничего  не

сделали, так  и не прислали  фотографии, небось сожрали да  пропили.  К  ним

ездить только  себя гробить, не пущу. Да накрикнула Сашенька,  дала волю  не

слезам, а гневу, и Григорий Ильич не посмел, отступил.

     Этот  крик в  темном  гулком  доме, когда отец уж  и  замахнулся, чтобы

ударить мать, но так и не посмел, был его, Матюшина, первой в жизни памятью.

Помнил  он,  что убоялся  отец тогда  детей, оттолкнули его  дети,  которыми

загородилась как щитом мать, - старший, подросток, и он, комок в ее каменных

неприступных ногах, больно сжатый ею за плечи, точно не руками, а тисками. И

он  помнил, что  сказал отцу: "Брежнев женщин бить запрещает". И ужас помнил

на лице отца от этих слов, страх его и бегство.

     Будто  и родившись из его памяти, этот  крик  и  вой мучили  его потом,

никак не находя места уже  не в памяти его, а в сознании. Прошлое в их семье

находилось под молчаливым  запретом, точно и не существовало никакой  другой

жизни, кроме той,  какой все  они  теперь  жили. Брата  же Матюшин  не  смел

спросить:  как  ненужное  прошлое,  не  существовал  в  его  жизни  и  брат,

отслоившись от души его без всякой боли.

     Всегда он  не  любил  брата,  чувствуя его мстительную  нелюбовь.  Яков

ставил  выше всех людей  одного  отца, хоть  никогда отец не был с  ним даже

мягок, и в том трепете таилась беззаветная какая-то жалость.

     Отец,  бывало,  выпивая одиноко  после ужина, засиживался  до  глубокой

ночи, запрещая матери даже убрать  со стола грязную посуду. Мать бросала все

и тоскливо уходила  спать,  заставляя и  братьев  укладываться. Темнело,  но

росла  темнота опустошающе  долго. Стены рушила  тишина, и делалось страшно.

Тем  страхом  веяло и  от кровати,  где неподвижно лежал в темноте  брат,  и

обжигал ледяной  страх  матери.  Никто  не  спал.  За стеной, где  остался с

бутылкой отец, чудилось, давно его нет. Но ждали, не спали, знали, никуда он

не уйдет и должен наступить конец, до которого, мучаясь от водки да пустоты,

он яростно и доходит: кончится рыданием или кромешной его дракой с матерью.

     Никогда  не  было  слышно,  как  он  оказывался  у  матери.  Всегда  он

прокрадывался,  будто  не  хотел  никого будить.  Матюшин помнил,  что  если

успевал задремать,  то  просыпался от страха.  Отовсюду  вспыхивал  слепящий

безжалостный свет. Надрывался, кричал  отец. Лаяла криком мать. Потом что-то

вырывалось, шибая дверью.  И  обрушивалась  тишина.  Свет,  как  затмеваясь,

гаснул. Матюшин обретал память уже в объятиях  матери, которая гулко дышала,

укачивая и баюкая вздохами. Но брат лежал глухо и мог вынести и этот грохот,

и  как надрывался  в  двух шагах от него  родной братик.  Отец и тот не мог,

видать, вынести, а этот ведь мог, бездушная отцова тень - вот кем он был.

     Но  рыданиями  кончалось  обычней,  чем  дракой. Посреди  ночи слышался

громкий плач отца. Может, плакал он так громко - оглушенный  ночью, а может,

этот  плач потому  был таким  громким, чтоб его услышали, и  отец, дойдя  до

конца, боялся сам  себя, и были  его слезы все равно что слезы ребенка. Мать

его  убаюкивала,  уводила. Жизнь  же их не кончалась  - продолжалась,  будто

ничего не было, а если было, то вроде и не с ними, не наяву.

     В ту  пору  Григорий Ильич хоронил себя заживо  на  службе. Побывки его

были редкими, были разве что ночевки. Пропадал с утра до вечера  и Яков, так

что  помнил Матюшин только мать, и хорошо ему было с ней,  как хорошо бывает

не думать ни о чем и всему благодарно,  по-щенячьи, подчиняться. Брат и отец

были  для него  тогда одно и  то же.  Даже запах  у них был  один, у  отца с

братом,  табачный,  с  одеколоном.  Яков-то  воровал  отцовские  папиросы  и

отцовский одеколон,  хоть отец  -  только  пожалуется мать  - за курение его

нещадно бил. Но не помнил Матюшин, чтоб отец или мать хоть раз наказали его,

всегда  он был такой примерный, что и не  за что было  его наказывать.  Если

говорила ему мать сидеть на табуретке, он мог часами и  сидеть, все одно что

солдатик,  материн  приказ  выполняя.  И  мать  хвалилась  подружкам:  скажу

Васеньке сидеть на табуретке, чтоб  не мешал, так он сидит-сидит, воробушек,

я  все дела переделаю  и сама про него  забуду, с ним легко мне, не то что с

Яшкой, вон уж  и пьет, и курит, отцово семя. Зато бил его, да еще как, будто

чужого бил, брат, Яков: как никто не видит, так  пнет или за  руку схватит и

жмет, жмет со всей силой, будто и радуясь его-то  боли. Он нажалуется матери

на Яшку, и знает ведь тот, что нажалуется, а мать отцу доносит. Бывало, отец

среди ночи подымал Яшку, другого  времени у него не выкраивалось свободного,

уводил на кухню  и  не ремнем, а кулаками бил. Но  Яшка будто  и жалел отца,

вытерпливал его побои. Матюшин  слышал  от  матери, что  скоро Яшку  в армию

заберут. Ему семь годков было, но уже мечтал он, что забирают Яшку в армию и

убивают на войне, про войну-то много он слышал да видел.



Размер файла: 362.53 Кбайт
Тип файла: txt (Mime Type: text/plain)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров