Заказ работы

Заказать
Каталог тем

Самые новые

Значок файла Зимняя И.А. КЛЮЧЕВЫЕ КОМПЕТЕНТНОСТИ как результативно-целевая основа компетентностного подхода в образовании (4)
(Статьи)

Значок файла Кашкин В.Б. Введение в теорию коммуникации: Учеб. пособие. – Воронеж: Изд-во ВГТУ, 2000. – 175 с. (5)
(Книги)

Значок файла ПРОБЛЕМЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ КОМПЕТЕНТНОСТНОГО ПОДХОДА: НОВЫЕ СТАНДАРТЫ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ (6)
(Статьи)

Значок файла Клуб общения как форма развития коммуникативной компетенции в школе I вида (11)
(Рефераты)

Значок файла П.П. Гайденко. ИСТОРИЯ ГРЕЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ В ЕЕ СВЯЗИ С НАУКОЙ (12)
(Статьи)

Значок файла Второй Российский культурологический конгресс с международным участием «Культурное многообразие: от прошлого к будущему»: Программа. Тезисы докладов и сообщений. — Санкт-Петербург: ЭЙДОС, АСТЕРИОН, 2008. — 560 с. (16)
(Статьи)

Значок файла М.В. СОКОЛОВА Историческая память в контексте междисциплинарных исследований (15)
(Статьи)

Каталог бесплатных ресурсов

Школьники. О. Павлов

Меня  ввели в класс во время урока; мама, я чувствовал,  еще  несколько

минут стояла за дверью. У доски замер  прилизанный мальчик с мелком в  руке.

Все  дети  обернулись на  меня.  Учительница  сказала,  чтобы я назвался. На

последней  парте, у которой мы стояли, кривлялся, строил мне рожи  какой--то

живчик, а после взял да выпалил на весь класс, ничего не боясь: "Очкарик!"

     Дети  засмеялись.  Учительница  Роза  Федоровна  --  некрасивая  то  ли

девушка, то ли  женщина  -- огрела  его  указкой по  спине, так  что озорной

мальчик смолк и съежился. А после нервно потащила  меня за первую попавшуюся

парту. Весь урок наказанный упрямый мальчишка не давал мне покоя, обзывая то

"очкариком", то "жирдяем",  и такое было  со мной тоже в первый раз: ни свою

толстоту,  ни  то,  что  ношу очки, до этого  дня еще не ощущал как  что--то

обидное,  уродливое.  Прозвенел  звонок.  На перемене, в  зале,  запруженном

детьми,  мы  сцепились,  душили и  валяли друг  друга по  полу, пока нас  не

растащили  взрослые.  Потом  еще  кто--то  меня  обозвал: за  мной бегали да

кричали уже трое или четверо, а тот живчик был у них заводилой. Я не понимал

больше  половины слов, что они  выкрикивали, словечек  матерных, но отчаянно

бросался в стайку мальчиков, отчего им делалось еще веселей. Они разбегались

быстро, рассыпались,  как  бусины.  А  я  тяжко  топал, увальнем пытался  их

догнать, а не  догоняя -- чуть не ревел.  Бывало, после,  что меня обступали

кругом и я  терялся, не зная, на кого броситься, крутился волчком,  спасаясь

от пинков да тычков.

     Это произошло само  по себе, помимо  воли:  что ни  день, только  слыша

какую--то  насмешку,  я  бросался  драться,  чувствуя  такое  бешенство,  от

которого кружило голову. И помню только эти драки, драчки,  которым  не было

конца и где битыми оказывались все.

     В то время учились писать буквы, и вся нервная дрожь моя  того  времени

вселилась в эти буквицы. Писать  я учился неряшливо,  криво, так  что трудно

было  разобрать самому,  зато понравилось считать да читать  --  возбуждение

нервное от драчек  и  всех  сильных  перемен, что произошли в жизни, ощутимо

легкими делало мысли, будто освобождало саму  способность мыслить, как  если

бы не цифры складывал в уме, а соображал, куда да  как ударить. Очки в школу

с  собой не  брал. А через  месяц я сдружился  с  тем  мальчиком,  с которым

ожесточенно  дрался. Это  произошло,  наверное,  потому,  что  нелюбовь  уже

успевала сделать таких, как мы, друг другу отчего--то необходимыми.

     Мальчика звали  Костей. Фамилия  у  него  была смешная  для  детей, как

обзывание, Кривоносов. Когда мы подружились, я перестал дразнить его, что  у

него  кривой нос, хоть нос -- вздернутый, сплющенный,  как  утиный клюв,-- и

вправду смешил  сам  по  себе. Но  мальчик относился  к своему носу всерьез,

заставляя и всех в классе уважать его необычную  форму. Мы с Костей  дрались

за  свое нечаянное уродство  уже с  чужими ребятами, из  чужих нам  классов.

После уроков  шагали или к нему, или ко мне домой. Так открылось, что  и  он

жил только с мамой.  Наши  мамы работали, не  бывали  днями дома, но Костина

всегда оставляла  сыну записочку  -- на каждый  день,  с памяткой  того, что

должен сделать по дому. Сам я работы по дому отродясь не ведал, а  если мама

просила  сходить купить даже  хлеб,  то снизойти до ее  просьбы  мог, только

позарившись на сдачу. Но с Костей ходил и  в магазин  и убирался в квартире,

пока стало нам это неинтересно, как надоевшая игра.

     У него  дома  мне нравилось больше,  там  было  много необычных  вещей,

таких, как пианино или проигрыватель с пластинками. Также  у него была  своя

комната, своя кровать в уголке, покрытая ковром. А над кроватью -- протянуть

руку  --  полки с  разноцветными  книгами,  с  фотографиями  разных людей да

сувенирчиками. Книги, книги,  книги -- до самого потолка. Меня влекло бывать

в   чужих  домах,   ходить   по   гостям  --  влекло   в   чужие,  неведомые

мирки--квартирки.  Нравилось есть чужую еду.  Играть в чужие игрушки.  Вести

беседы с чужими родителями, когда они о  чем--то  спрашивали приходившего  в

гости к их сыновьям мальчика. Для  себя я решил, что Костя богаче, и льнул к

его, как чудилось, богатству. Мы честно съедали его вкусный, богатый обед на

двоих  и начинали  беситься,  стуча  кулаками  по  клавишам  пианино.  Косте

отчего--то  не было жалко  вещей в своем доме, казалось, он  не имел к  ним,

будто б к чужим, жалости. И однажды он сообщил тайну:  его настоящая, родная

мама давным--давно умерла.

     Но я не смог осознать, что было его мучением,  а Костику было неведомо,

что  мучило меня,-- что  у него в  холодильнике, у его мамы,  всегда  стояло

преспокойно  сразу несколько  бутылок вина. Это вино и мы попивали воровато,

воображая себя  взрослыми.  Мы замеряли, сколько было  вина в бутылке,  и он

капал  из нее  в  две  рюмочки,  трепетно  сверяясь  с  отмеченной на глазок

ватерлинией. И все же  пропажу  вина  со  временем возможно было и заметить,

если сама хозяйка  не вспоминала  о нем с недельку. На  этот случай я внушил

Косте,  что  надо отвечать  маме,  зная уже  откуда--то, что  жидкость имеет

свойство испаряться. Боясь  опьянеть,  мы заливали эти капли  водой, так что

пили почти воду.  После шатались и задирали друг  друга,  переворачивая весь

дом кверху дном, будто взаправдашние пьяные. Он игрался, а я играл, наверно,

отца, которого помнил болезненно только пьяным, но когда  выпивал свою рюмку

у  Кости и мечтательно чувствовал  себя пьяным, то гордился собой, что похож

на отца.

     Оставляя  в квартире своего дружка  разгром, я уходил,  все чаще бросая

Костю  одного убираться там и не понимая,  что его за беспорядок наказывают.

Наши  забавы  были  самые  невероятные:  мы  однажды  залили  водой  пианино

неизвестно  для чего,  а  после  аккуратно  его обтерли,  как нам  казалось,

насухо, устранив следы своего чудачества. Но пианино  рассохлось,  клавиши в

нем стали  западать, и  мама добилась  от Костика  правды.  Он был наказан в

одиночку, не выдав меня. Чувствуя себя виноватым перед Костей, я привел  его

уже к  себе домой, и так как  пианино  у  нас дома не было, то, играя, мы  с

Костей  устроили  потоп во всей квартире  -- залили водой  пол на  кухне и в

коридоре.

     После стал я думать,  что  говорить маме,  когда она  придет с  работы.

Всегда я знал, что самое важное,  чтоб у  поступка моего  оказалась разумная

причина, которую мама поймет. Выучился мартышкой, что "мама  прощает то, что

понимает". Слова,  внушенные,  что  "моя мама меня  понимает",  были  в моем

сознании  почти  молитвенными.  Ничего ж разумнее  в  оправдание  потопа  не

придумал, как  высыпать  на разлитую  воду  весь  имевшийся  в доме сахар  и

сказать маме так: я нечаянно просыпал  на пол сахар и, решив его  убрать, то

есть как бы навести именно порядок, залил пол  водой. Когда мама вернулась с

работы, сахар -- огромный куль -- честно  исчез, растворился в воде, которую

мы с Костей как могли замыли.

     Тапочки липли  к сладкому полу.  Мама покорно взирала на следы потопа и

слушала мою разумную бодренькую сказку.

     Я  не ощущал  в  ее глазах  суточной усталости  и не  понимал,  что  за

благородный  порыв перед  наказанным  Костей взваливаю на нее к вечеру еще и

труд поломойки.  Но мама похвалила мою попытку  навести  порядок и, переведя

дыхание,  замывала до ночи  то, что мы с  Костей наделали  в квартире.  Чай,

оказалось,  пить было в тот  вечер уже не  с  чем. И пили горький, несладкий

чай, но я терпел эту горечь с гордостью, что не был наказан.

     Что  б ни делал, чего б ни портил в квартире, все почему--то прощалось.

Но  я все  равно  считал Костю счастливее себя,  ревнуя к этому счастью  и к

другим мальчикам. Так мы снова однажды подрались. Была уже зима. На школьный

двор мы вырвались  после уроков  своей второй смены, и было  все кругом, как

ночью. Сыпался с неба снег. Двор воздушно утопал  в  белых хлопьях снега, но

воздух  был  по--зимнему  мглистый, сизый,  будто б расцарапанный  до  крови

стеклянисто  сыплющимися  снежинками. Кучка самых озорных  затеяла  играть в

снежки. А мы с  Костей боролись, катались по  снегу -- тоже будто б играючи.

Костю я поборол. Он  отбежал в гущу, к ребятам, и вдруг  стал громко кричать

во всеуслышание:  "Твоя  мама пьяница, пьяница!"  Ощущение головокружения  и

тошноты  от того,  что  я услышал, быстро  сменилось приступом исступления и

ярости. Но из--за своей неуклюжести я так и не поймал Костю,  а все бегал  и

бегал за вертким, ловким мальчиком, зло на бегу выкрикивающим одно  и то же.

И  так  было,  пока  бешенство  не  исторгло  уже   из  меня  освобождающие,

торжествующие вопли: "А твоя  мама умерла!  Сиротка! Детдомовская  сиротка!"

Костя  перестал  убегать  и  кинулся  на  меня;  и  он,  а  не я,  рыдал  от

услышанного, орал так страшно, будто б его резали.



Размер файла: 108.09 Кбайт
Тип файла: txt (Mime Type: text/plain)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров