Заказ работы

Заказать
Каталог тем
Каталог бесплатных ресурсов

Генерал и его армия. Г. Владимов

Вот  он появляется из  мглы дождя и проносится,  лопоча  покрышками, по

истерзанному асфальту - "виллис", "король  дорог",  колесница нашей  Победы.

Хлопает  на  ветру  закиданный грязью  брезент,  мечутся  щетки  по  стеклу,

размазывая полупрозрачные секторы,  взвихренная  слякоть  летит  за ним, как

шлейф, и оседает с шипением.

 Так мчится он  под  небом воюющей России, погромыхивающим непрестанно -

громом  ли надвигающейся грозы или  дальнею канонадой, -  свирепый маленький

зверь, тупорылый и плосколобый, воющий от злой  натуги одолеть пространство,

пробиться к своей неведомой цели.

 Подчас  и для него  целые версты пути оказываются  непроезжими  - из-за

воронок,  выбивших  асфальт во всю ширину и  налитых доверху темной жижей, -

тогда он  переваливает  кювет  наискось и жрет  дорогу, рыча, срывая  пласты

глины  вместе с травою, крутясь в разбитой колее выбравшись с  облегчением,

опять набирает ход  и бежит, бежит  за  горизонт,  а  позади остаются мокрые

прострелянные  перелески  с  черными  сучьями  и  ворохами  опавшей  листвы,

обгорелые  остовы  машин,  сваленных  догнивать за обочиной, и печные  трубы

деревень и хуторов, испустившие последний свой дым два года назад.

 Попадаются ему мосты  - из  наспех ошкуренных бревен, рядом с прежними,

уронившими ржавые фермы в воду, - он бежит по этим бревнам, как по клавишам,

подпрыгивая с лязгом, и еще колышется  и скрипит настил, когда "виллиса" уже

нет и следа, только синий выхлоп дотаивает над черной водою.

 Попадаются ему шлагбаумы  -  и  надолго  задерживают  его,  но,  обойдя

уверенно колонну  санитарных фургонов,  расчистив себе путь  требовательными

сигналами, он пробирается к рельсам  вплотную и  первым прыгает  на переезд,

едва прогрохочет хвост эшелона.

 Попадаются ему  "пробки"  - из встречных  и поперечных потоков, скопища

ревущих,   отчаянно   сигналящих    машин   иззябшие    регулировщицы,    с

мужественно-девичьими лицами и матерщиною на устах, расшивают  эти "пробки",

тревожно поглядывая на небо  и каждой  приближающейся машине издали  угрожая

жезлом,  -  для  "виллиса", однако  ж,  отыскивается проход, и потеснившиеся

шоферы долго глядят ему вслед с недоумением и невнятной тоскою.

 Вот он исчез на  спуске,  за  вершиной холма, и затих - кажется, пал он

там,  развалился,  загнанный до издыхания, - нет, вынырнул на подъеме, песню

упрямства  поет  мотор,  и  нехотя  ползет  под  колесо  тягучая  российская

верста...

 

 Что  была  Ставка  Верховного Главнокомандования? -  для водителя,  уже

закаменевшего на своем сиденье  и смотревшего на  дорогу тупо и  пристально,

помаргивая красными веками, а время от времени,  с  настойчивостью человека,

давно не спавшего, пытаясь раскурить прилипший к губе окурок. Верно, в самом

этом слове - "Ставка" - слышалось ему и виделось нечто высокое и устойчивое,

вознесшееся над всеми московскими  крышами, как островерхий сказочный терем,

а у подножья его -  долгожданная  стоянка, обнесенный стеною  и  уставленный

машинами  двор, наподобие постоялого, о котором он где-то слышал или прочел.

Туда постоянно кто-нибудь прибывает, кого-нибудь провожают,  и течет  промеж

шоферов   нескончаемая   беседа   -  не   ниже   тех  бесед,  что  ведут  их

хозяева-генералы в сумрачных  тихих палатах, за тяжелыми бархатными шторами,

на  восьмом этаже. Выше восьмого - прожив предыдущую свою жизнь на первом  и

единственном  -  водитель  Сиротин  не забирался воображением,  но и  пониже

находиться  начальству  не  полагалось,  надо   же  как  минимум  пол-Москвы

наблюдать из окон.

 И Сиротин  был бы  жестоко  разочарован, если б узнал, что  Ставка себя

укрыла глубоко под  землей, на  станции метро  "Кировская",  и ее кабинетики

разгорожены  фанерными  щитами,  а  в вагонах недвижного поезда разместились

буфеты и раздевалки.  Это  было бы  совершенно  несолидно,  это бы  выходило

поглубже  Гитлерова бункера  наша, советская  Ставка  так располагаться  не

могла, ведь германская-то и высмеивалась за этот "бункер". Да и не нагнал бы

тот бункер такого трепету, с каким уходили в подъезд на  полусогнутых ватных

ногах генералы.

 Вот  тут,  у  подножья,  куда  поместил  он  себя со  своим "виллисом",

рассчитывал  Сиротин  узнать и о  своей  дальнейшей  судьбе,  которая  могла

слиться  вновь с судьбою генерала, а  могла и отдельным  потечь руслом. Если

хорошо растопырить уши,  можно бы кой-чего  у  шоферов  разведать  - как вот

разведал же  он про этот путь заранее, у коллеги из автороты  штаба. Сойдясь

для долгого  перекура,  в ожидании конца совещания, они поговорили сперва об

отвлеченном  -  Сиротин, помнилось, высказал  предположение,  что, ежели  на

"виллис"  поставить движок от восьми местного "доджа", добрая будет  машина,

лучшего и  желать не надо коллега против этого не возражал, но заметил, что

движок  у  "доджа"  великоват  и,  пожалуй, под "виллисов" капот  не влезет,

придется  специальный кожух  наращивать,  а  это  же  горб, -  и  оба  нашли

согласно,  что  лучше оставить как  есть.  Отсюда  их разговор  склонился  к

переменам вообще - много  ли от них  пользы, -  коллега себя и  здесь заявил

сторонником постоянства и, в этой  как раз связи, намекнул Сиротину, что вот

и  у  них  в армии ожидаются  перемены, буквально-таки  на  днях, неизвестно

только,  к лучшему оно или  к худшему. Какие перемены конкретно,  коллега не

приоткрыл, сказал лишь, что окончательного решения еще нету, но по тому, как

он  голос принижал, можно было понять,  что решение  это  придет даже не  из

штаба фронта, а откуда-то повыше может, с такого высока,  что им обоим туда

и мыслью не добраться.  "Хотя,  -  сказал вдруг коллега, - ты-то,  может,  и

доберешься. Случаем Москву повидаешь - кланяйся". Выказать удивление - какая

могла  быть   Москва  в  самый  разгар   наступления  -   Сиротину,   шоферу

командующего,  амбиция не позволяла, он  лишь кивнул важно, а  втайне решил:

ничего-то  коллега  толком не знает, слышал звон отдаленный, а может, сам же

этот  звон  и родил.  А вот  вышло  - не  звон, вышло и вправду - Москва! На

всякий  случай Сиротин тогда  же  начал готовиться - смонтировал  и поставил

неезженые  покрышки, "родные", то есть  американские, которые приберегал  до

Европы, приварил кронштейн для  еще  одной бензиновой канистры,  даже и этот

брезент натянул, который обычно ни при какой  погоде не брали, - генерал его

не  любил:  "Душно  под   ним,  -   говорил,  -  как  в  собачьей  будке,  и

рассредоточиться по-быстрому не дает", то есть через борта повыскакивать при

обстреле или бомбежке. Словом, не так уж вышло неожиданно, когда скомандовал

генерал: "Запрягай, Сиротин, пообедаем - и в Москву".

 Москвы  Сиротин не видел  ни разу, и ему и радостно  было, что внезапно

сбывались давнишние,  еще довоенные, планы,  и беспокойно за генерала, вдруг

почему-то  отозванного в Ставку, не  говоря уже  - за себя  самого: кого еще

придется возить, и  не лучше ли на полуторку попроситься, хлопот столько же,

а шансов живым остаться, пожалуй, что и побольше, все же кабинка  крытая, не

всякий осколок  пробьет.  И было еще  чувство  - странного облегчения,  даже

можно сказать, избавления, в чем и себе самому признаться не хотелось.

 Он был не первым у  генерала, до него  уже двое  мучеников  сменилось -

если  считать от Воронежа,  а именно  оттуда  и начиналась история армии до

этого, по мнению Сиротина, ни армии не было, ни  истории, а сплошной  мрак и

бестолочь. Так вот, от Воронежа - самого  генерала и не поцарапало, зато под

ним, как в армии  говорилось, убило два "виллиса", оба раза с  водителями, а

один раз и  с адъютантом. Вот о чем и ходила стойкая легенда: что  самого не

берет, он как бы заговоренный, и это как раз и подтверждалось тем, что гибли

рядом  с  ним,  буквально  в  двух  шагах.   Правда,   когда  рассказывались

подробности, выходило немного иначе, "виллисы" эти убило  не совсем под ним.

В первый раз -  при прямом попадании  дальнобойного фугаса - генерал еще  не

сел в машину, призадержался на  минутку на КП* командира дивизии и вышел уже

к готовой каше. А во второй раз - когда подорвались на противотанковой мине,

он уже не сидел, вылез пройтись  по дороге, понаблюдать, как замаскировались

перед  наступлением  самоходки, а  водителю  велел  отъехать  куда-нибудь  с

открытого  места  а тот возьми и  сверни  в рощу. Между тем, дорога-то была

разминирована, а рощу  саперы обошли, по ней движение не планировалось... Но

какая разница, думал Сиротин, упредил генерал свою гибель или опоздал к ней,

в этом  и  была  его заговоренность, да только  на его сопровождавших она не

распространялась,  она  лишь  с  толку  сбивала  их,  она-то  и  была,  если

вдуматься,  причиной  их  гибели. Уже  подсчитали  знатоки, что  на  каждого

убитого в эту войну придется до десяти тонн истраченного металла, Сиротин же

и без  их подсчетов  знал, как трудно убить  человека  на фронте.  Только бы

месяца три  продержаться, научиться не слушаться  ни  пуль,  ни  осколков, а

слушать  себя, свой  озноб безотчетный, который чем безотчетнее,  тем верней

тебе нашепчет, откуда лучше бы загодя ноги унести, иной раз из самого  вроде

безопасного  блиндажа,  из-под  семи  накатов,  да в  какой  ни  то  канавке

перележать, за ничтожной кочкой, - а блиндаж-то  и разнесет по бревнышку,  а

кочка-то  и укроет! Он знал,  что спасительное это чувство как бы гаснет без

тренировки,  если хотя б неделю не  побываешь на  передовой, но этот генерал

передовую не то  что бы сильно  обожал,  однако  и  не брезговал ею, так что

предшественники  Сиротина не могли по ней слишком соскучиться,  - значит, по

собственной дурости погибли, себя не послушались!



Размер файла: 848.38 Кбайт
Тип файла: txt (Mime Type: text/plain)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров