Заказ работы

Заказать
Каталог тем
Каталог бесплатных ресурсов

Чапаев и пустота. В. Пелевин

     Тверской бульвар был почти таким же, как и два года  назад,  когда  я

последний раз его видел - опять был  февраль,  сугробы  и  мгла,  странным

образом проникавшая даже  в  дневной  свет.  На  скамейках  сидели  те  же

неподвижные старухи; вверху, над черной сеткой ветвей, серело то же  небо,

похожее на ветхий, до земли провисший под тяжестью спящего Бога матрац.

     Была,  впрочем,  и  разница.  Этой  зимой  по  аллеям  мела  какая-то

совершенно степная  метель,  и  попадись  мне  навстречу  пара  волков,  я

совершенно не удивился бы. Бронзовый Пушкин казался  чуть  печальней,  чем

обычно - оттого, наверно, что на груди  у  него  висел  красный  фартук  с

надписью: "Да здравствует первая годовщина Революции". Но никакого желания

иронизировать по поводу того, что здравствовать предлагалось годовщине,  а

революция была написана через "ять", у меня не было - за последнее время я

имел много возможностей разглядеть демонический лик, который  прятался  за

всеми этими короткими нелепицами на красном.

     Уже начинало темнеть. Страстной монастырь был еле  виден  за  снежной

мглой. На площади перед ним стояли  два  грузовика  с  высокими  кузовами,

обтянутыми ярко-алой материей; вокруг колыхалась толпа,  и  долетал  голос

оратора - я почти ничего не разбирал, но смысл был  ясен  по  интонации  и

пулеметному "р-р" в словах "пролетариат" и "террор". Мимо меня прошли  два

пьяных солдата, за плечами  у  которых  качались  винтовки  с  примкнутыми

штыками. Солдаты торопились на площадь, но один из них, остановив  на  мне

наглый взгляд, замедлил шаг и открыл рот, словно собираясь что-то сказать;

к счастью - и его, и моему - второй дернул его за рукав, и они ушли.

     Я повернулся и быстро пошел вниз по бульвару, гадая, отчего  мой  вид

вызывает постоянные подозрения у всей этой сволочи. Конечно,  одет  я  был

безобразно и безвкусно - на мне было грязное английское пальто  с  широким

хлястиком, военная - разумеется, без кокарды - шапка вроде той, что  носил

Александр Второй, и офицерские сапоги. Но дело было, видимо, не  только  в

одежде. Вокруг было немало людей, выглядящих куда более нелепо. К примеру,

на Тверской я  видел  совершенно  безумного  господина  в  золотых  очках,

который, держа в руках икону, шел к черному безлюдному Кремлю, - но  никто

не обращал на него внимания. Я же постоянно ловил на себе косые взгляды  и

каждый раз вспоминал, что у меня нет ни  денег,  ни  документов.  Вчера  в

привокзальном клозете я нацепил было на грудь красный бант,  но  снял  его

сразу же после того, как увидел свое  отражение  в  треснутом  зеркале;  с

бантом я выглядел не только глупо, но и вдвойне подозрительно.

     Впрочем, возможно, что никто на  самом  деле  не  задерживал  на  мне

взгляда дольше, чем на других, а виной  всему  были  взвинченные  нервы  и

ожидание ареста. Я не испытывал страха смерти. Быть может,  думал  я,  она

уже произошла, и этот ледяной бульвар, по которому я иду, - не  что  иное,

как преддверие мира теней. Мне, кстати, давно уже приходило в голову,  что

русским душам суждено пересекать Стикс,  когда  тот  замерзает,  и  монету

получает не паромщик, а  некто  в  сером,  дающий  напрокат  пару  коньков

(разумеется, та же духовная сущность).

     О, в каких подробностях увидел я вдруг  эту  сцену!  Граф  Толстой  в

черном трико, широко взмахивая руками, катил по льду к далекому горизонту;

его движения были медленны и торжественны, но двигался он быстро, так  что

трехглавый пес, мчавшийся за ним с  беззвучным  лаем,  никак  не  мог  его

догнать. Унылый красно-желтый луч неземного  заката  довершал  картину.  Я

тихо засмеялся, и в этот самый  момент  чья-то  ладонь  хлопнула  меня  по

плечу.

     Я шагнул в сторону, резко обернулся, ловя в кармане рукоять нагана, и

с изумлением увидел перед собой Григория фон Эрнена - человека, которого я

знал с детских лет. Но Боже мой, в каком виде! Он был с головы  до  ног  в

черной коже, на боку у него болталась коробка с маузером,  а  в  руке  был

какой-то несуразный акушерский саквояж.

     - Рад, что ты еще способен смеяться, - сказал он.

     - Здравствуй, Гриша, - ответил я. - Странно тебя видеть.

     - Отчего же?

     - Так. Странно.

     - Откуда и куда? - бодро спросил он.

     - Из Питера, - ответил я. - А вот куда - это я хотел бы узнать сам.

     - Тогда ко мне, - сказал фон Эрнен, -  я  тут  рядом,  один  во  всей

квартире.

     Глядя друг на друга, улыбаясь и обмениваясь  бессмысленными  словами,

мы пошли вниз по бульвару. За то время, пока мы  не  виделись,  фон  Эрнен

отпустил бородку, которая сделала его лицо похожим на проросшую  луковицу;

его щеки обветрились и налились румянцем, словно несколько зим подряд он с

большой пользой для здоровья катался на коньках.

     Мы учились в одной гимназии, но после этого виделись редко. Пару  раз

я встречал его в петербургских литературных  салонах  -  он  писал  стихи,

напоминавшие не то  предавшегося  содомии  Некрасова,  не  то  поверившего

Марксу Надсона. Меня немного раздражала его манера нюхать на людях  кокаин

и постоянно  намекать  на  свои  связи  в  социал-демократических  кругах.

Впрочем, последнее,  судя  по  его  нынешнему  виду,  было  правдой.  Было

поучительно видеть на человеке, который горазд был в свое время поговорить

о мистическом смысле Святой Троицы, явные знаки принадлежности к  воинству

тьмы - но, разумеется, в  такой  перемене  не  было  ничего  неожиданного.

Многие декаденты вроде  Маяковского,  учуяв  явно  адский  характер  новой

власти, поспешили предложить ей свои услуги. Я,  кстати,  думаю,  что  ими

двигал не сознательный сатанизм - для этого они были слишком  инфантильны,

- а  эстетический  инстинкт:  красная  пентаграмма  великолепно  дополняет

желтую кофту.

     - Как дела в Питере? - спросил фон Эрнен.

     - А то сам не знаешь, - сказал я.

     - Верно, - поскучнев, согласился фон Эрнен. - Знаю.

     Мы свернули с бульвара, перешли мостовую и оказались  у  семиэтажного

доходного дома прямо напротив  гостиницы  "Палас"  -  у  дверей  гостиницы

стояли два пулемета, курили матросы и трепалась на ветру красная мулета на

длинной палке. Фон Эрнен дернул меня за рукав.

     - Глянь-ка, - сказал он.

     Я повернул голову. На мостовой напротив подъезда стоял длинный черный

автомобиль  с  открытым  передним  сиденьем  и   кургузой   кабинкой   для

пассажиров. На переднее сиденье намело изрядно снега.

     - Что? - спросил я.

     - Мой, - сказал фон Эрнен. - Служебный.

     - А, - сказал я. - Поздравляю.

     Мы вошли в подъезд. Лифт не работал, и нам  пришлось  подниматься  по

темной лестнице, с которой еще не успели ободрать ковровую дорожку.

     - Чем ты занимаешься? - спросил я.

     - О, - сказал фон Эрнен, - так сразу не объяснишь. Работы много, даже

слишком. Одно, другое, третье - и все  время  стараешься  успеть.  Сначала

там, потом здесь. Кто-то же должен все это делать.

     - По культурной части, что ли?

     Он как-то неопределенно наклонил голову вбок. Я не стал расспрашивать

дальше.

     Поднявшись на пятый этаж, мы подошли  к  высокой  двери,  на  которой

отчетливо выделялся светлый прямоугольник  от  сорванной  таблички.  Дверь

открылась, мы вошли в темную прихожую, и на стене  немедленно  задребезжал

телефон. Фон Эрнен снял трубку.

     - Да, товарищ Бабаясин,  -  заорал  он  в  эбонитовую  чашку.  -  Да,

помню... нет, не присылайте... Товарищ Бабаясин, да не могу я, ведь смешно

будет... Только представить - с матросами, это же  позор...  Что?  Приказу

подчиняюсь, но заявляю решительный протест... Что?

     Он покосился на меня, и, не желая смущать его, я прошел в гостиную.

     Пол там был застелен газетами, причем большинство  из  них  было  уже

давно запрещено - видимо, в этой квартире сохранились подшивки. Видны были

и другие следы прежней жизни - на стене висел прелестный турецкий ковер, а

под ним стоял секретер в разноцветных эмалевых ромбах  -  при  взгляде  на

него я сразу понял, что тут жила благополучная кадетская  семья.  У  стены

напротив помещалось большое зеркало. Рядом висело распятие в стиле модерн,

и на секунду я задумался о характере религиозного чувства,  которое  могло

бы ему соответствовать. Значительную часть пространства занимала  огромная

кровать под желтым балдахином. То, что стояло на круглом  столе  в  центре

комнаты,  показалось  мне  -  возможно,  из-за  соседства  с  распятием  -

натюрмортом  с  мотивами  эзотерического  христианства:  литровка   водки,

жестяная банка от халвы в форме  сердца,  ведущая  в  пустоту  лесенка  из

лежащих друг на друге трех кусков черного хлеба, три  граненых  стакана  и

крестообразный консервный нож.

     Возле зеркала на  полу  валялись  тюки,  вид  которых  заставил  меня

подумать о контрабанде; пахло в комнате кисло, портянками и  перегаром,  и

еще было много пустых бутылок. Я сел за стол.

     Вскоре скрипнула дверь, и вошел фон Эрнен. Он снял кожанку, оставшись

в подчеркнуто солдатской гимнастерке.

     - Черт знает что поручают, - сказал он, садясь, - вот из ЧК звонили.

     - Ты и у них работаешь?

     - Избегаю как могу.

     - Да как ты вообще попал в эту компанию?

     Фон Эрнен широко улыбнулся.

     - Вот уж что  легче  легкого.  Пять  минут  поговорил  с  Горьким  по

телефону.

     - И что, сразу дали маузер и авто?

     - Послушай, - сказал он, - жизнь - это театр. Факт известный. Но  вот

о чем говорят значительно реже, это о том, что в этом театре  каждый  день

идет новая пьеса. Так вот теперь, Петя, я такое ставлю, такое...

     Он поднял руки над головой и  потряс  ими  в  воздухе,  словно  звеня

монетами в невидимом мешке.



Размер файла: 630.48 Кбайт
Тип файла: txt (Mime Type: text/plain)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров