Заказ работы

Заказать
Каталог тем
Каталог бесплатных ресурсов

Персоны — грата, концепции — нон грата

Часть I. «Калейдоскоп» мнений

1. История — наука точная:
но как это понимать по жизни правильно?

“Независимая газета” в приложении “Ex libris” в номере 35 (255) от 3 октября 2002 г. опубликовала беседу Александра Вознесенского с Александром Шубиным “История как точная наука”. Тексту предшествует преамбула:

«Одной из самых заметных книг нынешней осени стала “Хроника России. ХХ век”, вышедшая в издательстве “Слово/Slovo”. В ней буквально по дням воспроизведены все важнейшие события в жизни страны ушедшего века. Об особенностях издания мы беседуем с одним из его авторов и редакторов, доктором исторических наук, руководителем центра “Россия в мировой истории” Института всеобщей истории РАН Александром Шубиным, специалистом по истории Гражданской войны и новейшей истории Советского Союза и Российской Федерации, автором учебника “Зарубежная история. ХХ век” для 9 класса, книг “Гармония истории”, “Анархистский социальный эксперимент” (о Махно, его движении и его испанских аналогах), “От застоя к реформам. Советский Союз в 1977 — 1985 годах” и других».

Александр Шубин рассказывает о том, как создавалась эта книга:

«Важная часть нашей работы — редактура, поиск ошибок друг за другом, сглаживание идеологизированных оценок. Книгу я прочитал внимательно — с 1917 года всю, с карандашом в руках. В некоторых случаях открыл для себя много нового — при том, что приходилось, конечно, если у меня возникали сомнения, какие-то вещи сверять с библиотекой, поправлять. Но это обычный процесс. То, что и мою часть книги читали другие специалисты, думаю, пошло на пользу.

Над некоторыми биографиями работали коллективно. Статья небольшая, но она должна учитывать все нюансы, избегать крайних точек зрения и жестких оценок. Мы работали не для какого-то идеологически ангажированного читателя, не ставили себе целью кого-то разоблачить и т.д. Все, кто можно, уже разоблачены. В текстах книги эмоции присутствуют, но не захлестывают. Мы старались при написании статей показать свое ощущение времени.

— Вы занимаетесь и современной историей, и революционными годами — какая-то методологическая разница есть, не довлеют ли сложившиеся точки зрения на те или иные вопросы?

— Я исхожу из того, что история — точная наука. Мировоззренческое различие подходов к предмету не должно мешать общаться. Если моя позиция подкрепляется аргументами и доказательствами, то в данный момент я уверен в том, что из них вытекает, и именно это проповедую. Появляются новые аргументы, новые данные — я готов корректировать точку зрения. Соответственно “Хроники России” отражают уровень науки, доступных источников, данных, которые стали известны мне и моим коллегам на рубеже 2002 года. И различие между началом и концом века заключается не в обилии источников или точек зрения. По поводу Гражданской войны точек зрения, наверное, столько же, сколько и на распад Советского Союза, источниками оба периода достаточно обеспечены. Есть несколько закрытых тем — там, где документы еще не открыты, или — это применительно к 1920-м, 1930-м годам — источников, может быть, уже и нет. Люди умерли, они не могут ни подтвердить, ни опровергнуть. Не всё ведь описывалось в бумагах, и мотивы действий исторических персонажей приходится реконструировать.

Исследователь должен освободить свой разум от идеологических оценок и, опираясь на источники, выстраивать картину логически[1]. Применительно к нашему времени получилось, что какие-то вещи я видел изнутри и следил за историческими процессами с самого начала. Главная проблема, которая стояла перед авторами “Хроники”, — «ужать» огромный объем истории ХХ века. И здесь подход простой: если вы не уверены — не пишите!

В том, что я написал, я уверен. На то она и точная наука — то, что остается неясным, рано вносить в справочные издания.

Мой призыв к читателям один: логика и холодная голова. Если вы не обуяны желанием доказать какую-то идеологическую доктрину, а спокойно разбираетесь с тем, что вам дано источниками, ваша работа не отличается от работы любого добросовестного ученого».

Завершил А.Шубин беседу с журналистом “НГ” словами:

«…важной проблемой современного гуманитарного знания является отсутствие системы координат. После того как отечественная историческая наука отбросила монополию марксизма, в ней нет общепринятого представления о закономерностях истории. В связи с этим у части историков существует ощущение, что надо игнорировать макротеории и заниматься только частным знанием. На мой взгляд, это крайность, противоположная марксизму, и, в частности, я попытался, когда это было уместно, показать читателям грандиозный процесс, который прошла российская цивилизация при переходе от традиционного к индустриальному обществу и затем при возникающем закате индустриального общества и постиндустриальной перспективе. В некотором отношении мы даже показали Западу, какие опасности стоят перед системой глобального управления. Процессы, наблюдающиеся сейчас в мировом масштабе, были уже в чём-то смоделированы в такой «полуглобальной» экономике, как советская. Она охватывала огромные пространства, и коммунистическое руководство стремилось управлять ею из единого центра, как ныне транснациональная элита пытается управлять миром. Были в СССР и ростки альтернативы кризисному развитию, как есть они и в современном мире.

Впрочем, какова бы ни была система координат исследователя, читатель “Хроники” прежде всего получает факт, а интерпретацию, если угодно, через запятую. Но если читать нашу историю подряд, получается своего рода роман. Читая эту «сагу» о ХХ веке, я лишний раз убеждался, насколько пройденный путь не похож на две карикатуры: прилизанную коммунистическую в стиле КПРФ и антикоммунистическую страшилку о постоянном геноциде. Это была жизнь огромной страны, которая приковала к себе внимание мира. Мы были не последние и не первые в этом мире, но, возможно, самые интересные!»

2. Интеллектуалы «в законе»

В том же выпуске “Ex libris”-а “Независимая газета” опубликовала обширные выдержки из интервью Мишеля Фуко[2], данного им итальянским журналистам ещё в 1977 г. Эта публикация озаглавлена “Интеллектуал в законе”[3] и сопровождается подзаголовком: «Мишель Фуко о политической функции истины» — и эпиграфом: «Учёный — это не тот, кто обладает истиной, а тот, кто знает, как она производится».

В этом интервью Фуко говорит:

«В течение долгого времени так называемый левый интеллектуал брал слово и воображал, что право говорить за ним признают потому, что видят в нём учителя истины и справедливости. Его слушали — или он притязал на то, что его должны слушать как лицо, представляющее всеобщее. Быть интеллектуалом означало, в частности, быть всеобщей совестью. Я полагаю, что тут мы вновь возвращаемся к представлению, заимствованному из марксизма, причем марксизма вульгарного, будто подобно тому, как пролетариат в силу необходимости своего исторического положения является носителем всеобщего (однако носителем непосредственным, плохо осведомленным, недостаточно сознательным), так и интеллектуал благодаря своему теоретическому и политическому моральному выбору стремится быть носителем этой всеобщности, но в её сознательной и развитой форме. Интеллектуал якобы выступает отчетливым и персонифицированным выразителем той всеобщности, чьим темным и коллективным образом является пролетариат.

Минуло много лет с тех пор, как мы перестали требовать от интеллектуала исполнения подобного рода роли[4]. Это изменение было обусловлено появлением нового способа «связи между теорией и практикой». Интеллектуалы привыкли к работе не внутри «всеобщего», «образцового», «справедливого и истинного для всех», а в определенных отраслях, в конкретных точках, где сосредоточены условия их профессиональных занятий либо условия их жизни (квартира, больница, приют, лаборатория, университет, семейные и половые связи). От этого они, безусловно, только выиграли, обретя намного более конкретное и непосредственное осознание различных видов борьбы. Ведь они столкнулись там с вопросами, которые были особыми, «не-всеобщими», зачастую отличающимися от задач пролетариата или же масс. И тем не менее в действительности они сблизились с массами, и, как я полагаю, по двум причинам: потому, что речь шла о реальных видах борьбы, материальной и повседневной, и потому, что зачастую они сталкивались в каком-то ином виде с тем же противником, что и пролетариат, крестьянство или массы — с транснациональными корпорациями, с судебными и полицейскими органами, со спекуляцией недвижимостью и т.д. Эту фигуру мне хотелось бы назвать интеллектуалом-специалистом в противоположность интеллектуалу универсальному.

Эта новая фигура имеет иное политическое значение: она позволила если не спаять, то по крайней мере по-новому сформировать те достаточно близкие категории, которые оставались разобщенными[5]. Ведь до этого интеллектуал был по преимуществу писателем: всеобщей совестью, свободным субъектом, и он противопоставлял себя всего лишь специалистам на службе государства или капитала, то есть инженерам, должностным лицам, преподавателям.

Но как только отправной точкой политизации становится особая деятельность каждого интеллектуала, то писательство как сакрализующий признак интеллектуала постепенно исчезает. Тогда стали складываться условия для горизонтальных связей от знания к знанию, от одной точки политизации к другой, и, таким образом, государственные служащие и психиатры, врачи и социальные работники, сотрудники лабораторий и социологи — каждый на своём собственном месте — смогли путем взаимного обмена и взаимной поддержки участвовать в общей политизации интеллектуалов. Этот процесс выражается в том, что писатель как лицо выдающееся начинает исчезать, а возникают преподаватель и университет, может быть, не как главные составляющие, но как «пункты обмена», как исключительные точки пересечения. И в этом, безусловно, и кроется причина того, что университет и преподавание становятся политически сверхчувствительными областями. А то, что называют кризисом университета, должно истолковываться не как утрата силы, но, наоборот, как приумножение и усиление его властных воздействий в среде многоликого сообщества интеллектуалов, которые практически все через него проходят и с ним соотносятся». <…>

Можно предположить, что «универсальный» интеллектуал в том виде, как он существовал в XIX и начале XX века, на самом деле вёл своё происхождение от совершенно определенной политической фигуры: от юриста, законника, от того, кто власти, деспотизму, злоупотреблениям и бесцеремонности богатства противопоставляет всеобщность правосудия и справедливость идеального закона. Ведь в XVIII веке великие политические сражения велись вокруг закона, вокруг права, Конституции, вокруг того, что по природе и согласно здравому смыслу является справедливым, вокруг того, что может и должно иметь всеобщую ценность. Тот, кого сегодня мы называем «интел­лектуалом» (я имею в виду интеллектуала в политическом, а не в социологическом или профессиональном смысле слова, то есть того, кто использует свое знание, свою специализацию, свою связь с истиной ради политической борьбы), появился, как я полагаю, из законодателя или, во всяком случае, из человека, который отстаивал всеобщность справедливого закона, зачастую в противовес профессионалам правосудия (прообразом таких интеллектуалов во Франции был Вольтер). Интеллектуал-универсал происходит из почтенного законодателя и находит наиболее полное выражение в писателе как носителе значений и ценностей, которые любой человек может счесть своими. Напротив, интеллектуал-специалист рождается совсем из иной фигуры, уже не «почтенного законодателя», а «учёного знатока». <…>

Мне кажется, что мы живем в пору, когда функция интеллектуала-специалиста должна быть пересмотрена, но вовсе не отброшена, несмотря на ностальгию некоторых по великим интеллектуалам-универсалам. («Мы нуждаемся, — говорят они, — в некоей философии, в некоем видении мира»). (…) Можно даже сказать, что роль интеллектуала-специалиста должна становиться всё более значимой в соответствии с той разнообразной политической ответственностью, которую ему волей-неволей приходится брать на себя в качестве атомщика, генетика, программиста, фармаколога и т.д. Было бы опасно развенчивать его особую соотнесенность с отраслевым знанием под предлогом того, что это, дескать, дело специалистов, которое не интересует массы (что, однако, вдвойне неверно, поскольку массы осознают этот процесс и в любом случае они в нём задействованы), или что интеллектуал-специалист служит интересам капитала и государства[6] (что, конечно же, правда, но в то же время показывает занимаемое им стратегическое положение), или что ко всему прочему он является носителем сциентистской[7] идеологии (что не всегда верно и, несомненно, имеет лишь второстепенное значение по отношению к тому, что исходно: к непосредственному воздействию рассуждений об истине).

Важно, я полагаю, то, что истина и не за пределами власти, и не без власти (ибо, несмотря на миф, историю и функции которого надо было бы еще критически проанализировать, она не служит наградой для свободных умов, плодом долгого одиночества, привилегией тех, кто сумел освободиться). Истина — дитя мира сего, она производится в нём благодаря множеству правил и ограничений. В нём она хранит упорядоченные воздействия власти. Каждое общество имеет свой режим истины, свою «общую политику» истины, то есть типы рассуждений, которые оно принимает и использует в качестве истинных; механизмы и органы, позволяющие отличать истинные высказывания от ложных; способ, каким те и другие подтверждаются; технологии и процедуры, считающиеся действительными для получения истины; статус тех, кому поручено говорить то, что функционирует в качестве истинного[8].



[1] На основе одного набора фактов и базовых категорий, о чём речь пойдёт далее, логика выстроит одну картину, на основе набора других фактов и базовых категорий та же логика выстроит другую картину. Какая из двух картин более соответствует действительности? — этот вопрос и ответ на него у А.Шубина остаётся в умолчаниях.

[2] “НГ” сообщает: «Это интервью, как и целый ряд других известных работ французского мыслителя, будет опубликовано в сборнике избранных политических статей, выступлений, докладов и интервью Мишеля Фуко, который выйдет в свет в ноябре 2002 года в издательстве «Праксис». В сборнике впервые на русском языке будут опубликованы такие известные тексты Мишеля Фуко, как “Нужно защищать общество”, “Око власти”, “Власть и тело”, “Политическая технология индивидов”, “Жизнь бесславных людей” и др.»

М.Фуко (1926 — 1984) — «французский философ, историк и теоретик культуры. Один из представителей французского структурализма» (Большая советская энциклопедия (БСЭ), изд. 3, т. 28).

«Структурализм — научное направление в гуманитарном знании, возникшее в 20‑х гг. ХХ века и получившее позднее различные философские и идеологические интерпретации. Возникновение структурализма как конкретно-научного направления связано с переходом ряда гуманитарных наук от преимущественно описательно-эмпирического к абстрактно-теоретическому уровню исследования; основу этого перехода составило использование структурного метода, моделирования, а также элементов формализации и математизации. Лежащий в основе структурализма структурный метод первоначально был разработан в структурной лингвистике (или лингвистическом структурализме), а несколько позднее был распространён на литературоведение, этнографию, историю и некоторые другие гуманитарные науки. Поэтому структурализм в широком смысле охватывает целый ряд областей знания, заметно различающихся как по конкретным модификациям структурного метода, так и по его реальной роли в исследованиях» (БСЭ, изд. 3, т. 24).

[3] В своих работах ВП СССР употребил термин «интеллигенция в законе» в 1996 г. в аналитической записке “Провидение — не алгебра…”, посвящённой «новой хронологии» А.Т.Фоменко и Г.В.Носовского. И с 1996 г. мы пользуемся им систематически.

[4] Именно эту роль отечественные либералы некогда приписали А.Д.Сахарову, вопреки тому, что он с нею явно не справлялся и не справился. А после его ухода в мир иной они не могут найти иной культовой фигуры, которой бы они могли приписать снова ту же роль и тем самым создать авторитетную основу для своего сплочения в стадности.

[5] Если оставить высокопарный стиль, то проще говоря к концу ХХ века капитализм “развитых стран” «опустил» интеллектуалов до уровня пролетариата и крестьянства. Однако этот процесс сопровождался тем, что на основе роста материального производства капитализм смог поднять спектр производства до уровня, позволяющего удовлетворить основные жизненные потребности всех (и крестьянства, и промышленного пролетариата, и интеллектуалов-специалистов), сгладив тем самым остроту проблемы производства и распределения в том общественном явлении, которое марксизм назвал «борьбой классов эксплуататоров и классов эксплуатируемых». Это и позволяет представить происшедшее как сближение классов, а не как «опускание» интеллектуалов-специалистов в низы социальной иерархии толпо-“элитаризма”.

[6] В умолчаниях остаётся, кому служат капитал и государство?

[7] Т.е. “элитарной” — корпоративно-научной, если в переводе на русский.

[8] Здесь М.Фуко подменяет субъективными — культурно-исторически обусловленными — приближениями к объективной истине саму объективную истину.



Размер файла: 206.5 Кбайт
Тип файла: doc (Mime Type: application/msword)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров